Толстой Л. Н. -- Избранные письма 1842-1881 годы

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Ваш Л. Толстой.

316. H. H. Страхову

1877 г. Сентября 22...23. Ясная Поляна.

Не отвечал вам на два последние письма*, дорогой Николай Николаевич. Вы придумываете предлоги извиняться передо мной, а я во всяком письме не знаю, за что начать вас благодарить, и не благодарю ни за что, потому что иначе все письмо наполнилось бы одними благодарностями: и за ваш скучный, наверно, для вас труд издания, и за то необыкновенное внимание, которое вы прилагаете к нему, и за резюме суждений журналов о «Карениной»*, которых читать я бы не желал, но знать которые мне очень приятно. Вероятно, из «Русского мира» вырезок газеты с суждением о 8-й части мне был прислан без письма кем-то. За ваше предложение прибавить слова к поправке* я очень благодарен, но если можно, велите мне прислать, я посмотрю. Если бы вашими устами мед пить. Вы поняли из моего письма, что я за работой. Нет. Я охочусь и собираюсь, но и не сажусь за стол иначе, как только чтобы писать письма. Книгу Янсона*, пожалуйста, пришлите. Да если попадется, книги пословиц Снегирева и Даля, и инока Парфения* не забудьте. Еще забыл вас благодарить за самое важное для меня — сообщение впечатления, произведенного на вашего приятеля Шестакова 8-ю частью*. Вы не можете себе представить (как ни хорошо вы все можете себе представить) того хорошего, радостного чувства, которое это известие произвело на меня. Был еще один такой же молодой человек, с которым я виделся. Пишите мне по-прежнему в Тулу, а то осенью я хожу на охоту и не бываю на Козловке.

Я чувствую себя нынче в скверном духе и пишу дурно и боюсь, что холодно, а мне всегда бы хотелось выражаться так, как я чувствую к вам, — всегда с осторожною уважительною нежностью.

317. H. H. Страхову

1877 г. Октября 19. Ясная Поляна.

Очень вам благодарен, дорогой Николай Николаевич, за книги, в особенности за пословицы*. Я наслаждаюсь ими. Статьи, пожалуйста, пришлите и вашу и Данилевского*. Я в своей глуши и тишине чтец хороший. Кончайте и присылайте вашу.

На переписанную вами последнюю страницу «Анны Карениной» мне смотреть совестно. Разумеется, я согласен с вами и с вставкой*. Еще, если не напечатана свадьба, нельзя ли мне ее прислать, мне хочется поправить неверность, что жених приехал в церковь раньше невесты*. Сведения, сообщаемые вами о войне, очень интересны и приятны. Обручев, по всему, что я слышал про него, очень симпатичен*.

Я все ничего не делаю, кроме травли и стрельбы зайцев, и нездоровится физически и нравственно. Уныло. Но все так же, как и всегда, часто думаю о вас и люблю вас.

Ваш Л. Толстой.

318. H. H. Страхову

1877 г. Ноября 6. Ясная Поляна.

Только что хотел вам писать, дорогой Николай Николаевич, именно с тем, чтобы спросить у вас, что с вами делается — нет ли у вас горя, или не очень ли вы увлеклись работой, как получил ваше письмо*.

Очень грустно мне за вас; я по тону, которым вы говорили о покойном, чувствовал, что он вам очень близок и дорог. Мне кажется, что из того, что я от вас знаю о нем, я ясно понимаю его характер, и он мне очень мил. Тем более сочувствую вам и тем менее могу ободрить вас, что я сам это последнее время в самом унылом, грустном, убитом состоянии духа. Разумеется, я не знаю, отчего это происходит; если бы я знал, я бы боролся. Но два главные предлога моей грусти, это моя праздность, постыдная и совершенная, и состояние жены, болезненная беременность и предстоящие в декабре роды. Менее важный предлог, это — мучительная эта война.

Знаю, что грех мне жаловаться, но в душе я сам себе и только вам одному жалуюсь. Мучительно и унизительно жить в совершенной праздности и противно утешать себя тем, что я берегу себя и жду какого-то вдохновения. Все это пошло и ничтожно. Если бы я был один, я бы не был монахом, я бы был юродивым — то есть не дорожил бы ничем в жизни и не делал бы никому вреда.

Пожалуйста, не утешайте меня, и в особенности тем, что я писатель. Этим я уже слишком давно и лучше вас себя утешаю; но это не берет, а только внемлите моим жалобам, и это уже меня утешит.

На днях слушал я урок священника детям из «Катехизиса». Все это было так безобразно. Умные дети так очевидно не только не верят этим словам, но и не могут не презирать этих слов, что мне захотелось попробовать изложить в катехизической форме то, во что я верю, и я попытался*. И попытка эта показала мне, как это для меня трудно и, боюсь, невозможно.

И от этого мне грустно и тяжело.

Может быть, письмо мое подействует на вас по правилу similibus curantur* и возбудит вас к энергии. Дай бог. Но не сердитесь на меня за это.

Всей душой любящий вас Л. Толстой.

6 ноября.

319. H. H. Страхову

1877 г. Ноября 11...12. Ясная Поляна.

Дорогой Николай Николаич. Пожалуйста, будьте так добры, подумайте и посоветуйте, что есть о первом времени Николая Павловича и специально о войне 28, 29 года. И что есть, купите и пришлите*. Я совсем разнемогся и сижу дома и упражняюсь в игре на фортепьяно и все так же презренен и противен сам себе.

Ваш Л. Толстой.

320. H. H. Страхову

1877 г. Ноября 26...27. Ясная Поляна.

Получил ваше письмо* и все три посылки, дорогой Николай Николаевич, и больше всего был рад вашим портретам. Я так вспомнил вас хорошо и такое испытал чувство радости, что вы существуете и меня любите. Жена тоже обрадовалась вашему портрету, и мы начали хвалить вас. Показывали портрет всем детям и домочадцам, и все радостно улыбались. Портрет en face прелестен. И все это нашли.

Лучше утешить меня, как присылкой портрета и тем, что вы пишете, нельзя было.

Я чувствую, что скоро начну работать, и с большим увлечением, и забуду себя. Многие очень важные вещи стали для меня совершенно ясны, но сказать их не могу еще и ищу слов — формы. Очень благодарен за книги. Но Lacroix* необходимы следующие томы. Простите, что утруждаю вас. Нет ли каталога книг, относящихся к царствованию Николая? Delacroix говорит в предисловии, что Корф ему говорил о таком каталоге.

Как жаль Попова*. Я его немного знал. Он очень был хороший, кажется. Вы правы, надо ждать — это вроде бессонницы. Ждать, пока придет сон, и невольное бдение занимать как-нибудь. Дай бог вам плодотворного года. Мне кажется, что вы в хорошем, сильном духе.

Вы мне предлагаете философских книг. Мне нужно, но не философских, а о религии.

Желал бы я иметь Мах’а Muller’a и Burnouf’a, они у меня были, но не мои; потом желал бы знать Страуса — не «Жизнь Христа», а последнюю, где он, как помнится, предлагает новую религию*. И потом Ренана*. Дорого ли это все будет стоить? Да еще не знаете ли чего-нибудь? Есть ли в философии какое-нибудь определение религии, веры, кроме того, что это предрассудок?

И какая есть форма самого очищенного христианства? Вот в неопределенной форме те два вопроса, на которые я желал бы найти ответы в книгах.

От всей души обнимаю вас, дорогой и единственный духовный друг, Николай Николаич.

Л. Толстой.

1878

321. П. И. Бартеневу

1878 г. Января 3. Ясная Поляна.

Петр Иванович!

Очень обяжете меня, если пришлете нумера «Архива»*, где записки Даля о Хивинском походе;* я у себя не найду. Если что вспомните из того, о чем мы говорили*, или вообще из времен Николая характерное, вспомните вашего искреннего приятеля Л. Толстого.

3 января.

322. H. H. Страхову

1878 г. Января 3. Ясная Поляна.

Письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, пришло в то время, как я был в Москве, и по возвращении моем жена мне сообщила, как одну из радостных новостей, что есть длинное письмо от вас «и такое милое»*. И я благодарю вас за это. За ужасный и огромный труд (что бы вы ни говорили) корректур моего романа я не благодарю, потому что слишком не соответствуют тому, что вы для меня этим сделали, всякие слова благодарности*. Постараюсь только не забывать этого. У нас все, слава богу, хорошо. Маленького окрестили Степа с моей Таней, и на праздниках, кроме своих, никого не было. Здоровье мое, которое все было дурно, теперь как будто поправляется, и начатая работа* перебита праздниками, но не остановлена.

Вчера был у нас Фет и несколько раз принимался делать планы о том, как он увезет вас от нас и как я за вами приеду. Вы и не думаете о нас, а мы уже делим ваше время.

«Критику чистого практического разума»* я приобрел. Нынче посылаю для получения по нем объявления от вас. Впрочем, теперь у меня книг и матерьялов по двум разнородным предметам* так много, что я в них теряюсь.

Соловьева статью в «Гражданине»* пришлите, пожалуйста. Заглавие очень для меня заманчиво. «Вера, знание и опыт». Встретился в Москве с Б. Чичериным. Он пишет сочинение о знании и вере*. У меня живет учителем математики кандидат Петербургского университета, проживший два года в Канзасе в Америке в русской колонии коммунистов*. Благодаря ему я познакомился с тремя лучшими представителями крайних социалистов* — тех самых, которые судятся теперь*. Ну и эти люди пришли к необходимости остановиться в преобразовательной деятельности и прежде поискать религиозной основы. Со всех сторон (не вспомню теперь кто) все умы обращаются на то самое, что мне не дает покоя.

С нетерпением жду вашей статьи*. Одна фраза вашего письма мне сделала больно. Вы пишете — отослал последние корректуры и взялся за свою статью. Вы нечаянно признались, что эта пустая работа мешала вашей.

Смерть Некрасова поразила меня. Мне жалко было его не как поэта, тем менее как руководителя общественного мнения, но как характер, который и не попытаюсь выразить словами, но понимаю совершенно и даже люблю не любовью, а любованьем.

Нынче пережил тяжелую минуту — должен был отказать нашему швейцарцу — он сделался невыносим своею грубостью и дурным характером*.

Есть ли в монгольской древней религии что-нибудь настолько неразработанное, как Веды, Трипитака и Зенд-Авеста*, и дошли ли в этой религии до настоящего, то есть высокого?

Откуда вы мне приводили слова Лаотцы?*

Обнимаю вас от всей души, дорогой друг, и желаю вам в этом году того, о чем молюсь каждый день, спокойствия в труде.

Ваш Л. Толстой.

О 2-х экземплярах* пишу с этой почтой.

3 генварь 1878

323. А. А. Толстой

1878 г. Января 3. Ясная Поляна.

Получил от вас письмо*, дорогой друг, в то самое время, как мне уже становилось тяжело наше разъединение и я сам собирался писать вам. В этот промежуток молчания и вы и я — мы одинаково пережили тяжелое время, и для обоих оно кончилось хорошо. От души радуюсь, что тетушка Прасковья Васильевна хорошо перенесла свою болезнь. Понимаю и чувствую ваше положение во время этой болезни. Даже и в том, что вы были больны, есть сходство со мной. Я всю эту осень и вот до вчерашнего дня чувствовал себя больным и падающим телом и духом и тоже не мог бы сказать (у докторов я и не спрашиваю), что со мной было, — но я был болен. Надеюсь, что теперь это прошло. Тревоги же и страхи мои были за жену. Она была беременна, и, не говоря о ее и моем страхе, очень естественном после потери 3-х детей, она, действительно, особенно тяжело носила и последнее время не могла ходить. Кончилось же, благодарю бога, тем, что 6-го декабря у нас родился славный мальчик, которого назвали Андреем, и до сих пор и он и она так хороши, как только можно желать. И старшие дети так много мне доставляют радости, что те заботы о воспитании и страхи о дурных наклонностях и болезнях незаметны. Даже теперь сменяю гувернера, влюбившегося в англичанку и, кроме того, измучавшего нас своим несносным характером. Детей моих я желал бы вам показать, — не то чтобы они были очень хороши, а мне не стыдно было бы, и хотелось бы знать ваше мнение. Я воспользуюсь всяким случаем, который приведет меня в Петербург, и вы, надеюсь, при случае заедете к нам. Не умею сказать вам это ясно, но надеюсь, что вы, испытывая что-нибудь подобное, поймете меня с намека. Я чем дольше живу, тем меньше позволяю себе предпринимать что-нибудь и тем больше покоряюсь тем толчкам, которые руководят нами в жизни.

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться