Толстой Л. Н. -- Избранные письма 1842-1881 годы

- 50 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

A это особенно правда в литературе, даже в газетной, не говоря уж о нашей. Пушкин умел сердиться особенно. А сердиться в романе или в длинной статье, как вы иногда покушались, не годится*.

Как вы приняли нынешнюю весну? Прелестную, какой я не помню. Верно, написали весну*. Пришлите.

Как началась весна, так я тысячу раз в различных ее фазах читал ваши старые к неизвестным друзьям о весне письма. И «кругами обвело», и «верба пушистая», и «незримые усилия»* несколько раз прочлись мне, который не помнит стихов.

Вы читаете Аристофана. Я это очень понимаю и читаю хоть и свежее, но в том же роде — «Дон-Кихота», Гете и последнее время всего Victor Hugo. Знаете что, о V. Hugo никто не говорит, и все его забыли, именно оттого, что он всегда и у всех останется, не так, как Байроны и Вальтер-Скотты. Читали ли вы в его полных сочинениях его критические статьи? Все, что у нас об искусстве лет 10 тому назад, да и теперь, пожалуй, пересуживается ? tort et ? travers*, 30 лет тому назад высказано им, да так, что нельзя слова прибавить и слова выкинуть*.

Хозяйством я доволен, семейной жизнью очень, работой своей (особенно до яркого тепла) чрезвычайно. Чего и вам желаю, и уверен, что вы то же имеете, потому что того же заслуживаете.

Знаете, что я в нынешнее пребывание в Москве начал учиться скульптуре. Художником я не буду, но занятие это уже дало мне много приятного и поучительного.

Роман свой я надеюсь кончить к 1867 году и напечатать весь отдельно с картинками, которые у меня уж заказаны, частью нарисованы Башиловым (я очень доволен ими) и под заглавием: «Все хорошо, что хорошо кончается»*.

Скажите, пожалуйста, свое мнение о заглавии и о картинках.

Теперь важнейшее. Я нынешний год не могу к вам приехать. Жена родит в июне. Но вы — ради бога — приезжайте к нам с Марией Петровной, которой оба с Соней дружески жмем руку, приезжайте к нам погостить в период от июля начала до сентября. Ведь вы, верно, будете во Мценске в это время. Ведь это 100 верст. Пожалуйста.

До свидания, милый друг.

196. М. С. Башилову

1866 г. Июня 4. Ясная Поляна.

Уважаемый Михаил Сергеич!

В самом начале моего писания «1805 года» я где-то нашел, что пудра была снята в начале царствования Александра, и на этом основании так и писал; потом, так же, как и вам, мне встречались доказательства, что в 5-м году она была. Я так и не знал, как быть, и решил, как в известном анекдоте чиновника с начальником, не знавшим, нужна или не нужна запятая, и решившимся поставить маленькую. Я поставил маленькую, то есть избегал говорить о форме; вам же нельзя обойтись маленькой, нужно решиться.

Решайтесь же вы сами. Как вам приятнее и ловчее. В пользу того, чтобы рисовать в пудре, говорит то обстоятельство, что, ежели есть положительные доказательства, что была пудра в 5-м году, то я в новом издании исправлю и намекну о пудре и форме. Даже наверно надо рисовать в пудре и исторически верной форме, которой я постараюсь быть верным в новом издании.

Ожидаю ваши рисунки и того подстрекающего чувства, которое они вызывают во мне, а то летом моя работа стала. Как ваша работа — картина?* Дай вам бог успеха и довольства в труде — это лучшее счастье.

Моя жена родила 22 мая сына*. Она целует вашу жену и детей и вам кланяется.

Очень хорошо сделали, что взяли денег у Андрея Евстафьевича. У меня теперь есть свободные деньги, и поэтому я к вашим услугам.

Ваш гр. Л. Толстой.

4 июня.

197. А. А. Фету

1866 г. Ноября 7. Ясная Поляна.

Милый друг Афанасий Афанасьич! Я не отвечал на ваше последнее письмо 100 лет тому назад*, и виноват за это тем более, что, помню, в этом письме вы мне пишете очень мне интересные вещи о моем романе и еще пишете irritabilis poetarum gens*. Ну, уж не я. Я помню, что порадовался, напротив, вашему суждению об одном из моих героев, князе Андрее, и вывел для себя поучительное из вашего осуждения. Он однообразен, скучен и только un homme comme il faut* во всей 1-й части. Это правда, но виноват в этом не он, а я. Кроме замысла характеров и движения их, кроме замысла столкновений характеров, есть у меня еще замысел исторический, который чрезвычайно усложняет мою работу и с которым я не справляюсь, как кажется. И от этого в 1-й части я занялся исторической стороной, а характер стоит и не движется. И это недостаток, который я ясно понял вследствие вашего письма и надеюсь, что исправил. Пожалуйста, пишите мне, милый друг, все, что вы думаете обо мне, то есть моем писании, — дурного. Мне всегда это в великую пользу, а кроме вас, у меня никого нет. Я вам не пишу по 4 месяца и рискую, что вы проедете в Москву, не заехав ко мне, а все-таки вы человек, которого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых и который в личном общении дает один мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек. Пишу вам, главное, затем, чтобы умолять вас заехать к нам, когда вы поедете «обнимать»*. На что это похоже, что мы так подолгу не видимся! Жена и я слезно просим Марью Петровну заехать к нам. Я на днях один, то есть с сестрой Таней, еду на короткое время в Москву*. Ее я отвожу к родителям, а сам еду для того, чтобы печатать 2-ю часть своего романа*. Что вы делаете? Не по земству, не по хозяйству — это все дела несвободные человека. Это вы и мы делаем так же стихийно и несвободно, как муравьи копают кочку, и в этом роде дел нет ни хорошего, ни дурного; а что вы делаете мыслью, самой пружиной своей Фетовой, которая только одна и была, и есть, и будет на свете? Жива ли эта пружина? Просится ли наружу? Как выражается? И не разучилась ли выражаться? Это главное. Прощайте, милый друг, обнимаю вас; и от себя, и от жены прошу передать душевный поклон Марье Петровне, которую мы надеемся у себя видеть и очень о том просим.

7 ноября.

197а. С. А. Толстой

1866 г. Ноября 14. Москва. Воскресенье. 14-го.

Пишу в понедельник утром — в 7 часов. Вчера вечером потушив свечу, в постели вспомнил, что не писал тебе*, и ночью, как будто сбираясь на порошу, просыпался беспрестанно из страха пропустить время, — 8 часов.

Вот вчерашний день. Утренний кофе, как всегда. Потом я отправился к Перфильевым, в зоологический сад, к Зайковским, в типографию за ответом*, на выставку картин* и на Петровку к Ржевскому о телятах. Лиза с вечера еще хотела увязаться со мной на выставку, но, благодаря тому, что она дрыхнет до 12-ти, я ушел без нее и вместо ее взял Петю. Право, что за человек эта Лиза! Я ехал к Москве с мыслью, что за глупость, что Лиза, умная, молодая, здоровая девушка, сестра жены, и я от нее кроме неприятного чувства ничего не имею. Не я ли виноват в этом? Постараюсь в этот раз быть с ней как можно проще. Ну, и можешь себе представить, не прошло двух дней, и она уж тяжела, и я рад, как отделаюсь от нее. Вчера они легли с Таней спать. Таня умоляет не топить, отворить форточку. Лиза настояла, натопила, и Таня всю ночь не спала и потела. Ну, так я пошел с Петей. В зоологическом саду ничего из скотины не нашел нового. Одну телочку холмогорскую, может быть, куплю весною, когда будет аукцион. У Перфильевых застали дома всех, кроме старика. Лакей пошел докладывать, и слышу из-за двери голос Настасьи Сергеевны: давай его сюда! и сидит в серых буклях и корсете, нарядная, только от обедни. Варенька постарела, похудела*. Она связала одеяло Илюше в перфильевском вкусе. Фани* с старшим сыном, здоровая, веселая, тут же. Варенька увязалась с нами на выставку. По дороге встретили Сергея Степановича, и он пошел с нами. На выставке есть картина Пукирева, — того, чей «Неравный брак», — «Мастерская художника»: поп, чиновник и купец рассматривают картину — превосходно. Остальное все не очень замечательно. Есть картинка Башилова. Чего-то недостает Башилову как в жизни, так и в искусстве, — какого-то жизненного нерва. То, да не то.

Встретил там Боткина с женой, у которых Фет останавливается. Его ждут каждый день. С выставки поехал с Петей к Зайковским. Головиных нет, но видел в первый раз мать. У них был гость, Пановский, тот самый, что я ругаю за фельетоны*, и по-французски в гостиной лопочут, и стараются ужасно. Так это мне смешно. А Ольга милая. Эмилия не нравится мне*. Очень здорова и как будто преисполнена грешных мыслей. Она выдумала себе выщипать брови там, где они срослись, и можешь себе представить, как это вышло уродливо. Это я, как сказал и Зайковским, творил в твое воспоминание. И в самом деле, мне то только весело, что я делаю, и знаю, что ежели бы ты была, ты бы со мной делала и одобряла. Я не вспоминаю о тебе, а сознание тебя при мне всегда. Это не фраза, а это именно так.

В типографии было заперто, и не получил ответа. У Ржевских поговорил, как бы получить штук 5 телят от него, но не знаю, как еще устроится с поением. Дома к обеду пришел Томашевский и Майн. Майн, как всегда, умен, толков, льстив и неприятен. Томашевский ужасно жалок. Он только 3-й день из тюрьмы, где высидел один без сообщений ни с кем, ни с молодой женой, без книг, 4 месяца, и ни за что. За то, что он был знаком с Петерсоном, который тоже ни в чем не виноват. Кто судьи его: Сычинский, Беринг, Михайловский и т. п. отребье рода человеческого. «А напрасно совсем мы вас брали», они сказали ему, выпуская. После обеда приехала тетя Надя с отцом своим. Он болен, она его привезла. Она мне очень поправилась. О тебе, разумеется, очень расспрашивает. Вечером поехал к Горчаковым. Застал всех, то есть старика, старуху, Элен и 3-х ее сестер. Посидел, ни скучно, ни весело, часа два и вернулся. Заужинался и лег, забыв писать тебе. Прощай, душенька, я чувствую, что скоро приеду. Теперь не могу ничего решительно сказать, оттого что вопросы о печатании и деньгах ничего не решены. Скажи детям, что папаша велел пикестить, и поцеловать, и прочти им что-нибудь из письма или выдумай, но чтоб они знали, что такое значит писать.

198. С. А. Толстой

1866 г. Ноября 14. Москва.

Нынче хоть и поздно, рад, что ничто не мешает писать тебе, мой душенька. Утро точь-в-точь то же, как и прежние дни. Но плохо, что немного 70 лет все эти дни. Пошел в Румянцевский музей, и по случаю Дагмариного рождения* заперто; оттуда, чтоб избавить Таню от выезда, поехал в английский магазин купить ей платье и тебе халат. Халат всем понравился, а платье не одобрили, но оттого, что Таня велела купить в 10 рублей.

Оттуда в типографию. Там на мои условия согласны, но завтра придет еще ко мне господин окончательно переговорить. Дома ждал до обеда Варвинского, который не приехал. Он болен, и завтра Таня с папа едут к нему. Пришел глупый Сухотин. После обеда поехали в театр, в «Фауста»; тетя Надя, Лиза, мама, Таня и я. Потом приехал Андрей Евстафьевич. В театре парад по случаю рожденья Дагмары. «Фауст» глуп*, и хоть ты и не веришь, не люблю театр, и всегда хочется критиковать. Знакомых никого, исключая Сиверцова, который приходил в ложу. Необыкновенно возмужал и похорошел. Да, забыл. Утром был Василий Исленьев. Он и всегда был противен, а теперь еще гаже: он поступил в судебные пристава, — это вроде частного пристава. Я сделал открытие о том впечатлении, которое он производит на меня, и Таня подтвердила. Неловко и стыдно смотреть на него, точно как будто он нечаянно без панталон и сам не замечает этого. Потом были Зайковские: Дмитрий Дмитриевич и Эмилия. Я отрекаюсь от моего первого впечатления о Дмитрии Зайковском. Ты права, он премилый, умный и comme il faut молодой человек. И должен быть хороший. С ним я особенно был любезен, и опять в твое воспоминание. После обеда еще получил твое первое письмо*. И мы оба с мама принялись так хвалить тебя, что самим стало совестно. Как грустно о Машеньке*. А Таню маленькую я так и вижу, и сияю при мысли о ней. Прочти им: Сережа милый, и Таня милая, и Илюша милый, я их люблю. Сережа теперь большой, он будет писать папаше. И вели ему написать и Тане, то есть нарисовать что-нибудь мне. Из театра, не дослушав акта, поехал к Сушковым. Там все, как 15 лет тому назад, и также гости; одна кн. Мещерская, урожденная гр. Панина — огромная, с мужскими чертами женщина, очень добрая и неглупая. Я ее знавал барышней, и теперь у нее 4, у меня 3 детей. Очень звала к себе в середу. Не знаю, поеду ли? И еще княжна Ливен, очень глупая и топорная барышня. Вернулся домой вместе с нашими, и вместе ужинали очень весело. Таня весела, но из театра, как вышла, так у ней показалась кровь. Ах, эта бедная, милая Таня. Не могу тебе сказать, как она мне жалка и мила. Твое письмо тронуло ее так, что она не могла скрыть слез, и я тоже. Очень грустно, что не нам пришлось ей дать эти деньги, а вся эта крестная путаница. Тютчева, как мне показалось, очень искренно восхищалась прошлогодней частью «1805 года» и говорила, что 2-я часть понравилась ей лучше 1-й, а 3 лучше 2-й*. Я дорожу этим мнением так же, как мнением Сухотина; оно также выражение толпы, хоть немного и повыше Сухотина. Приставали, чтобы я у них прочел что-нибудь, но я сказал, что, во-первых, скоро еду и мало времени, и что мне нужно, чтобы заодно слушали те, кого я желаю. Они обещают пригласить того, кого я хочу, но я не обещал решительно. Вяземского в Москве нет. Завтра жду уже твоего письма, ответа на мое, но теперь уж недолго писать. Я скоро приеду. Делать больше нечего. И уж очень грустно без тебя. Ежели не собираюсь еще, то по тому чувству, что все думается, не забыл ли чего-нибудь еще в Москве, о чем после пожалеешь. Прощай, мой милый голубчик, целую тебя в глаза, в шею и руки. Тетеньке целуй руку. Наташе скажи, что Джой в комнатах. И что значит уход-не пакостит. Долли [?] возьми в комнаты.

- 50 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться