Зиновьев А. А. -- Русская трагедия (Гибель утопии)

- 90 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Изначальное противоречие

– Был ли советский (русский) коммунизм изначально обречен на гибель? – спрашиваю я.

– Слово «обречен» неопределенно, – говорит Критик. – философски рассуждая, все, возникшее во времени, погибнет со временем. Вы, надо полагать, имеете в виду определенную ситуацию, а именно такую: русский коммунизм погиб, была ли эта гибель предопределена заранее?

– Да. Многие считают, что была.

– Это есть лишь мнение, а не доказуемое утверждение. Гибель нашего коммунизма не есть доказательство и даже просто подтверждение его. Но были изначально факторы, позволявшие высказывать такое предположение.

– Например!

– Например, перевес сил врагов коммунистической России. После Второй мировой войны это преимущество Запада несколько покачнулось, но не исчезло. Более серьезный фактор – внутреннее расслоение населения, которое было неизбежно в силу социальных законов. Оно пришло в вопиющее противоречие с идеологией коммунизма. Я имею в виду идеи равенства, бесклассовости, справедливости и т.д. Высшие (привилегированные) слои по своему положению стали антикоммунистическими, а низшие утратили веру в коммунизм. В стране созрели враги коммунизма, а защитников его не нашлось.

– А был ли возможен коммунизм без коммунистической идеологии?

– Тогда это было бы нечто подобное коммунизму, но не коммунизм.

– Могло ли это подобие коммунизма выжить?

– Бессмысленно гадать. Скорее всего Россию разгромили бы раньше, чем это случилось теперь.

– Неужели идеология играет такую огромную роль?!

– Мы говорим о конкретном случае русского коммунизма, а не вообще. Этот случай был единственный. Думаю – уникальный. И он в себе заключал изначальное противоречие между идеологией, без которой он был невозможен, и действием объективных социальных законов, которое лишало идеологию действенной силы.

– Когда вы это заметили?

– Еще в юности.

– Можно ли было это противоречие сгладить?

– Советская идеология всячески маскировала его.

– Что не отменяло его.

– Конечно. Был мыслим другой путь: научное понимание коммунизма и политическая стратегия власти, направленная на ограничение неравенства и привилегий.

– Но это оказалось практически неосуществимым.

– Попытки были, но очень слабые.

Новая утопия

– Оглядываясь назад, – говорит Критик, – я удивляюсь тому, как прошла моя жизнь. Как будто судьба специально избрала меня для того, чтобы стать объективным исследователем реального советского коммунизма, его критиком и защитником, свидетелем и исследователем его гибели. Родившись в самой глуши России, я оказался в Москве на высотах современной науки и культуры, а затем – в столицах и центрах науки, культуры и социальной жизни западного мира. Я болел многими болезнями, от которых обычно умирали другие, но даже не обращался к врачам. Меня должны были расстрелять в 1939 году, не раз должны были убить в войну 1941–1945 годов, должны были репрессировать в послевоенные годы. А я какимто чудом уцелел. Я не раз опускался на самое дно общества, но както выкарабкивался. На моем пути возникали многочисленные соблазны, перед которыми не устоял никто из тех, с кем пересекался мой жизненный путь. А я както избежал их. И при всех перипетиях жизни Судьба выводила меня на дорогу, предопределенную мне изначально, и неумолимо диктовала мне свою волю: иди, беги, ползи, карабкайся! Эта дорога – познание реального коммунизма. Но познание не просто в качестве академического научного сотрудника Судьбы, а в качестве живого и активного участника трагедии России и русского народа.

– Каким образом?

– Познание реального коммунизма в России означало познание, переживание и критику его отрицательных явлений. Эта критика невольно переходила в критику коммунизма вообще, а в конкретных условиях тех лет – в борьбу против него. Запад, который всегда был враждебен России и советскому коммунизму, сразу после Второй мировой войны развязал холодную войну против Советского Союза, начав «крестовый поход» против советского коммунизма. Я невольно оказался вовлеченным в этот поход.

– Как это произошло конкретно?

– Я совершил ошибку в оценке диссидентского движения и эмигрантской волны. Мои собственные умонастроения, моя идейная и психологическая направленность и система моего поведения были целиком и полностью порождены внутренними условиями советского общества, как общества коммунистического, и моей личной судьбой, как русского человека из самых низов, которые несли на себе самый тяжелый груз советского периода. Я не знал, что диссидентство и эмигрантская волна были порождены Западом, поддерживались Западом, были западным орудием холодной войны. Я распространил на них то, чем объяснялось мое собственное состояние. К тому же я надеялся использовать их как средство высказать мое понимание коммунизма. Отчасти мне это удалось. Но в большей мере меня самого использовали как средство борьбы против коммунизма.

– Когда вы это поняли?

– Когда появился Горбачев на вершине советской власти. Тогда я понял, чем антикоммунистический «крестовый поход» угрожал России и русскому народу. Я понял, чем на самом деле был для меня советский (русский) коммунизм. И моя Судьба властно приказала мне стать защитником другой стороны коммунизма – позитивной, вернее – защитником истины о коммунизме с позитивной стороны, а также исследователем тех последствий, к каким вел крах советского коммунизма. И опятьтаки не просто в качестве некоего безразличного наблюдателя и понимателя хода событий, а в качестве живого их участника и переживателя. Гибель российского коммунизма, неразрывно связанная с гибелью России и русского народа, стала моей личной трагедией. Моя судьба безжалостно распорядилась стать свидетелем, исследователем и переживателем русской трагедии до конца.

– Завершили вы свой путь?

– Нет. Гибель русского коммунизма заставляет посмотреть на него в том свете, какой бросают на него обстоятельства его гибели и ее последствия.

– Чем это отличается от вашего прошлого взгляда?

– Одно дело – описание реального коммунизма, когда он был в расцвете сил, был уверен в своей незыблемости, покорял мир, служил опорой сотням миллионов людей. Причем описание для тех, кто жил в нем и испытывал на себе все его недостатки и трудности. И другое дело – описание его в условиях, когда он рухнул, когда массы людей оказались вследствие этого в ужасающем положении, когда над человечеством нависла угроза западнистского тоталитаризма, когда буйствует всеобъемлющий антикоммунизм, когда на реальный коммунизм льются потоки лжи и клеветы. В этих условиях моя судьба диктует мне свою волю: стать защитником истины о реальном коммунизме. А при этом на первый план должно выйти то позитивное, что реальный коммунизм привносил в социальный прогресс человечества. Боюсь, что эту задачу я не успею решить.

– Что же будет?

– Люди, пережившие коммунистический период, вымрут. История будет сфальсифицирована. Новые поколения не будут знать правду о коммунизме. Научного понимания его не было, а то, что понимали одиночки, будет истреблено. Жить будет только ложная картина коммунизма как абсолютного зла. Усилия миллионов людей пропадут бесследно. Вот какова перспектива коммунизма.

– Но чтото вошло в жизнь человечества от коммунизма. И останется навечно!

– Да. Но это все будет присвоено западнизмом. А коммунизму припишут все плохое, включая дефекты западнизма.

– Неужели не появятся умы, которые разберутся в том, что было.

– Для процесса жизни не играет роли истина о прошлом. Прошлое выдумывается применительно к интересам настоящего.

– Неужели труд всей вашей жизни пропадет впустую?!

– По всей вероятности, да. Но вы не огорчайтесь. Вопервых, я знаю, что я сделал. И одно это оправдывает все жертвы и потери моей жизни. Вовторых, я заранее предвидел это.

Идеалы и реальность

– Верили ли вы в идеалы коммунизма когданибудь? – спрашиваю я Критика.

– Когда я с ними познакомился, они овладели моим сознанием целиком и полностью, – сказал он. – Они всю жизнь владели мною. Они были и остаются главным фактором моей личности, моего поведения. И я останусь верен им до последнего мгновения жизни. Но считать ли это верой в эти идеалы?

– Тут есть двусмысленность.

– Да. Как только я четко поставил перед собой проблему, осуществимы эти идеалы в реальности или нет, я очень рано ответил себе: «нет!»

– Значит, вы никогда не верили в них?!

– Опять двусмысленность. Дело не в этом. Хотя я понял, что идеалы коммунизма неосуществимы, я понял одновременно нечто более важное: борьба за них являлась для меня и моего поколения главным фактором истории и нашей исторической миссии. Эти идеалы, овладев нашими душами, подняли нашу жизнь и жизнь нашей страны на величайшие высоты исторической романтики.

– Но вы же всю жизнь были в оппозиции к коммунизму!

– К реальности, а не к идеалам. Я как сын своей эпохи был романтиком коммунизма. И именно поэтому я восстал против его реальности, т.е. против законов бытия.

– Теперь вы примирились с этой реальностью?

– Она стала прошлым. Ее больше нет. Она для меня теперь есть лишь реализация идеалов, очищенная от всех недостатков реализации. Гибель реального русского коммунизма есть нечто большее, чем гибель реального феномена. Она означает гибель коммунистической романтики, т.е. состояния человеческих душ, без которого не могут жить идеалы.

– Но это еще может возродиться!

– Нет. Такое бывает только раз в истории. Такого больше не будет никогда.

– Но ведь человечество может достичь состояния всеобъемлющего изобилия!

– Частичного изобилия – да, всеобъемлющего – никогда. И не для всех, а лишь для части людей, для избранных. К тому же коммунизм не сводится к изобилию. Коммунизм не может быть без неосуществимых идеалов. Это – прежде всего состояние сознания. Важно помнить, что идеалы – не проект реальности, не инструкция для деятельности. Идеалы суть явления сознания. Они субъективны. Они выражают желание, чтобы чтото было, стало, делалось так, как нам хотелось бы, что мы считаем наилучшим. Они влияют на поведение людей, вдохновляют, мотивируют стремления. У них свои законы. Реальность же создается в соответствии с другими законами , – с объективными социальными законами. Реальность может быть близка к идеалу, порою настолько близка, что реальные явления принимают за абсолютную реализацию идеала. Но, как правило, совпадения реальности и идеала нет, а обычно несовпадение настолько велико, что реализация выглядит как его отрицание. И это – не уклонение от какихто норм, это закономерное явление.

– Это касается и истории коммунизма. Я это теперь понимаю ясно.

– Коммунизм был всегда восстанием против социального бытия. И не просто в банальном смысле против язв реальности, а глубже – против ее объективных законов. То, что марксизм формулировал как законы бытия, на самом деле есть отрицание реальных законов.

- 90 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика