Симонов К. М. -- Так называемая личная жизнь

- 96 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

При словах о куртке и конторке в голосе Гурского послышалась нота сочувствия.

«Бедный Матвей, – подумал Лопатин. – Заменимый или незаменимый, все это в конце-то концов игра в слова. Но человек любил свое дело и делал его хорошо. И если по своей дерзости был для кого-то трудно переносим, то ведь это все-таки вторичное, а не главное. А главное в том, что он хорошо делал свое дело. И еще вопрос, достаточно ли хорошо делает свое дело тот, кому не хватило справедливости смириться с вторичным ради главного. Сколько людей на фронте можно было бы поснимать по принципу вторичных недостатков! Сколько их – и неуживчивых, и занозистых, и с разными закавыками, – а вот не снимают, дают же воевать дальше!»

– Расстроил ты меня своим рассказом, – сказал он вслух.

– А ты зак-куривай. Это помогает в минуты бесп-правия. Имею в виду, что посетившее тебя сейчас ощущение своего бессилия исправить не-сп-праведливость и есть наиболее острая форма бесп-правия. Хотя – заметим в скобках – не заблуждайся, отнюдь не все в ред-дакции сокрушаются об его уходе. Д-догадываются, что без него им будет легче, а оп-пределенный процент людей при всех обстоятельствах предпочитает, чтоб им было п-полегче.

– Это не меняет сути дела, – сказал Лопатин.

– По-твоему, я недостаточно ск-корблю? Не так ли? Ничего не поделаешь, д-дружок. Ирония и ск-корбь во мне неразлучны. И тебе за годы нашей д-д… смею сказать, дружбы пора к этому п-привыкнуть. Когда речь идет о нашем бывшем ред-дакторе – не суди по себе. Ты был его люб-бимчиком. Он полюбил тебя, как часть собственной б-биографии. Полюбил, потому что лично п-придумал забрать тебя из штатской п-печати в военную. Полюбил, потому что ты не раз бывал свидетелем его личной храб-брости, а мы все очень любим иметь таких свид-детелей. Кроме того, ты в своем уже нем-молодом возрасте с самого начала войны начал мотаться по всем фронтам так, словно тебе п-попала вожжа под хвост, или, говоря интеллигентней, овладела ут-топическая надежда – самому понять все п-про-исходящее. А ему только подавай таких – которым вожжа п-под хвост! Тем паче, что он мог тыкать тобой в глаза всем более молодым и менее п-подвижным. И если тебя, несмот-тря на все это, не возненавидели в ред-дакции, то лишь благодаря твоему собственному отрицательному об-баянию.

– Предыдущее понял. Последнюю формулировку уточни.

– Ут-точняю: отрицательное об-баяние – это когда человек отрицает то п-положительное, что ему п-приписывают. Хотя бы п-половину. То есть, когда он неп-подкупен по отношению к самому себе. Лично я п-просто-напросто люблю тебя за это, а нек-которые другие, по – крайней мере, не ненавидят, хотя наш бывший редактор от изб-бытка любви к тебе почву для такой ненависти п-под-готовил, дай ему бог здоровья! «Г-гурский, – сказал он, когда я вошел по его вызову в его кабинет. – Г-гурский, – сказал он, – я ухожу». Это я уже, п-положим, знал. «А вы остаетесь заведовать своим отделом». Об этом я тоже, п-положим, догадывался. «Сделайте без меня так, чтобы Лопатину не стало трудней раб-ботать». – «Есть!» – сказал я. Ты знаешь, я люблю это неп-претендующее на эмоции слово, и подумал, что про меня ему даже не пришло в голову, как мне будет без него – т-трудней или легче? Потом он показал лежавшую на абсолютно пустом столе пачку твоих черных к-клеенчатых тетрадей и, не надеясь на мою догадливость, объяснил мне, что они т-твои, лежали у него, а теперь я должен взять их к себе.

– Я как раз о них думал, – сказал Лопатин. – Это хорошо, что они у тебя.

Ему стало тяжело от мысли о раздражении, которое могло возбуждать там, в редакции, то, как относился к нему Матвей. Конечно, он не впервые об этом думал и даже учитывал в своем поведении, но так явно и оголенно ощутил это лишь сейчас.

– Не п-переживай свое прошлое, д-дружок, – сказал Гурский – с той звериной чуткостью, которая его отличала, услышав происходившее в душе Лопатина. – П-переполовинь все, мною сказанное, хотя бы потому, что мне не чужд порок зависти. Работая под его руководством, я никак не мог избавиться от чувства, что я не глупей его, об-бразованней и, если говорить о сп-пособности водить п-перышком по бумаге, талантливей. И при других обстоятельствах я бы вп-полне мог быть им, а он Г-гурским. Причем в роли Г-гурского он был бы хуже меня, это я точно знаю. И, однако, на п-практике не я нашел его, а он меня. И не я стал редактором, а он Г-гурским, а наоб-борот. Сп-прашивается: почему? То, что ему многого недостает по сравнению со мной, мне вп-полне очевидно. А вот чего мне недостает по сравнению с ним – я себе так и не ответил и пришел к п-печальному для себя выводу, что, видимо, все же недостает чего-то такого, что я, при всей гибкости своего ума, не в состоянии сф-формулировать. Но в день его ухода, освоб-бодившись от уже бессмысленных попыток сравнительного анализа наших достоинств, я п-позавидовал тому, с каким великолепным отсутствием ск-корби в глазах он покидал ред-дакцию. И это была уже зависть б-благородная, в противоположность прежней, неб-благородной.

– У нового редактора был?

– Был.

– Какое впечатление?

– Как тебе известно, я нахожусь на службе не у редакт-торов, а у от-течества. Жизнь мне не д-дорога, жила бы г-газета. По первому вп-печат-лению думаю, что он ее в гроб не загонит. Для начала дал ему понять, что об-богащать его своими отрицательными впечатлениями от прежнего начальства не намерен. Не знаю, кто ему п-посоветовал сразу же поговорить со мной, но кто-то п-посоветовал. То, что я не ругал ему ст-тарого редактора, а наоборот, желая под-дразнить, хвалил, не помешало ему выслушать меня со вниманием, что я и занес в его кондуит как первую «п-пятерку».

– Почему он вызывает меня? – спросил Лопатин.

– А вот и т-твой, а теперь, к его неудовольствию, мой Василий Иванович, – вместо ответа сказал Гурский, увидев въезжавший во двор «виллис». – Самое время для неожиданного п-поворота сюжета нашего разговора в духе О`Генри. Позд-дороваемся и пойдем в дом. Только не забудь взять у него водку, потому что мне, как я подозреваю, он ее не д-даст.

Василий Иванович слез с «виллиса» и сразу же обратился к Лопатину, подчеркивая, что покуда его начальство еще Лопатин, а не Гурский:

– Когда поедем на аэродром? В пять, без перемены, как вы сказали?

– Без перемены, – подтвердил Лопатин.

– Я тебя провожу, уд-достоверюсь, что ты действительно улетел, – сказал Гурский.

Василий Иванович недовольно крякнул в темноте, – наверное, предпочитал поступить под команду Гурского на несколько часов попозже.

– А вы ужинали? – спросил Лопатин.

– Ужинал в автороте.

– Где спать будете?

– На дворе, у машины. Погода хорошая.

Гурский подтолкнул в бок Лопатина, напоминая про водку.

– Василий Иванович, у вас где-то в машине моя фляжка, – сказал Лопатин.

Василий Иванович молча пошел к «виллису» и принес флягу.

– Будить вас?

– Думаю, сам проснусь, но на всякий случай – в полпятого.

Василий Иванович вернулся к «виллису», а Лопатин вслед за Гурским зашел в дом. Оказывается, там внутри, за завешенными окнами, горела керосиновая лампочка с прикрученным фитилем. Гурский сел за стол и прибавил свету. Теперь, при свете, стали видны пожитки корреспондентов, засунутые под хозяйскую двуспальную кровать, под лавку и раскладную парусиновую койку. На столе лежала начатая буханка хлеба, стояла тарелка с тремя котлетами и стаканы.

– Хозяев нет, а наших гавриков, по моим сведениям, стоит здесь п-пятеро, – сказал Гурский, – но четверо в отъезде, а п-пятый, как я тебе уже сказал, отбыл по личным делам, так что никто нам не помешает развить об-бещанный сюжет.

Взболтнув во фляге водку, он налил себе в один из стоявших на столе стаканов и, кивнув на другой, вопросительно посмотрел на Лопатина. – Не б-брезгуешь, что уже пили из него до тебя?

– Наливай, – сказал Лопатин.

– П-поставь, – остановил его Гурский, когда он поднял стакан с налитой в него водкой. – Если помнишь, когда-то, п-прибыв тебе на смену под Калугу, я сообщил тебе, что у тебя в семье – дело д-дрянь. На этот раз наоб-борот, я п-прибыл как добрый вестник. Ты сп-просил, почему тебя вызвал наш новый ред-дактор. Главным образом потому, что в Москву п-приехала из Т-ташкента твоя Нина Ник-колаевна, и я ему объяснил про нее – что она твоя невеста, что она п-приехала всего на две недели и ты должен успеть ее п-повидать.

– Ты что, серьезно? – спросил Лопатин, опешивший и от самого известия, и от показавшегося нелепым слова «невеста».

– Как нельзя б-более. Она приехала, пришла прямо с п-поезда в редакцию и спросила, где ты и когда будешь в Москве. И хорошо тебе известный Лева Ст-тепанов сделал ед-динственно разумное, немедленно послав ее ко мне – Погоди, я д-договорю. Мне очень понравилась эта твоя женщина, которая назвала себя Ниной Ник-колаевной. Если бы ее вст-третил в Ташкенте не ты, а я – я бы на ней женился.

Он сказал это непохоже на себя, без иронии, даже грустно и, словно спохватившись, добавил уже обычно по-гаерски:

– Немедля и без рассуждений. – Добавил и снова стал серьезным. – За это, за твою т-так называемую личную жизнь, и выпьем. Все остальные п-подробности – потом.

– Как мамины кот-тлетки? – спросил он после того, как они выпили и закусили.

– Как всегда, на должной высоте.

– Мама очень просила меня не есть их неп-подогретыми, но боюсь, что нагревать их по одной над этим ламп-повым стеклом было бы слишком долго. А теперь – п-подробности: твоя Нина Ник-колаевна сказала мне, что будет жить эти две недели на квартире у какой-то артистки, у которой ты бывал и знаешь ее, а потом поедет обратно в Т-ташкент, и когда я ее сп-просил – а что д-дальше? – то из ее неоп-пределенного ответа понял, что, кажется, это зависит от т-тебя. С чем тебя и я поздравляю.

– Как она выглядит?

– Я уже сказал тебе, что женился бы на ней без п-промедлений. Что тебя бесп-покоит? – спросил Гурский, глядя на Лопатина, начавшего считать про себя: когда же приехала в Москву Ника? По словам Ефимова, телеграмма целую неделю лежала в штабе фронта, потом пошла в армию, потом его искал Ефимов, потом он ехал сюда. Выходило, что Нике оставалось жить в Москве всего два дня.

– Считаю – застану ли?

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал Гурский. – Когда я предстал пред ясные очи нового ред-дактора и попросил вызвать тебя, слово «невеста» произвело на него, как на человека ст-та-рого закала, такое неизгладимое вп-печатление, что телеграмма с вызовом пошла в тот же вечер. А я, п-попросившись сюда тебе на смену, как только ты явишься, как д-дурак ждал тебя в Москве. Куда ты, к черту, зап-пропастился? Я уже ст-тал тревожиться и вылетел, не д-дождавшись. На тебе, по-моему, новенькая гимнастерка, и притом габ-бардиновая, – сказал Гурский, – но выглядишь ты п-паршиво. Чем дольше на тебя смотрю, тем ты меньше мне нравишься. Где ты был? И главное, что с тобой было? И прибереги для других свое, популярное в кругах корреспондентов, немногословие. П-поп-прошу поподробней!

- 96 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика