Симонов К. М. -- Последнее лето

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

У танкиста были голос и повадки человека, уверенного, что все, что он делает, он делает хорошо, иначе и быть не может.

Танкисты чаще всего хотя и крепыши, но невысокие. А этот – большой, с вылезающими из обшлагов гимнастерки длинными руками, с тяжелым длинноносым лицом, на котором выражение упрямства и сосредоточенности. Движется по этому молодому леску сам чем-то похожий на танк.

В прошлую встречу, перед началом наступления, произвел впечатление человека опытного. А сейчас показался еще и сильным.

Идя рядом с танкистом, Серпилин вспомнил, как Жуков, когда приезжал в армию перед началом операции, заговорил об одной из неудач в начале войны и отозвался о ее виновнике: вообще-то генерал неплохой, но танковыми качествами не обладает!

Что оно такое – танковое качество? Это не просто храбрость. Храбрых людей много. Это заведомая решимость встретиться со многими неизвестными. Общевойсковые начальники все же управляют наступлением, движут его вперед, сами находясь сзади. Так оно и должно быть, если не возникло исключительных обстоятельств. А танковый начальник – не сзади, он внутри той силы, которая ему дана в руки. Внутри нее входит в прорыв, внутри нее движется по немецким тылам, управляет своим железным кулаком, сидя внутри него!

– Сколько вам надо времени, чтобы собрать командиров батальонов и рот, ваших и самоходчиков? – спросил вслух Серпилин.

– Десять минут, – ответил танкист. – Допускал, что вы захотите собрать их перед рейдом, – выразился он вдруг по-кавалерийски.

– Не в кавалерии начинали? – спросил Серпилин.

– Нет, товарищ командующий. С конем не знаком! Как пришел в двадцать шестом году на действительную механиком-водителем на танк «рено», с тех пор в танке.

– А из стрелкового полка, хотя бы комбаты, за сколько могут прибыть?

– За двадцать минут. Они тоже наготове.

– Раз так, отдайте приказание собрать всех, – сказал Серпилин, довольный тем, что Галченок исправил его собственную оплошность – с утра сам хотел приказать, чтобы собрали заранее, а потом, когда убили Талызина, вылетело из головы.

В палатке стоял стол, сбитый из свеженапиленных досок. За этим столом, разложив каждый свою карту, работали четверо офицеров: Дурдыев из разведотдела, майор-танкист – начальник штаба бригады – и два подполковника – командир самоходного артиллерийского полка и Ильин, которого Серпилин так давно не видел, что не сразу узнал. Чем занимались – спрашивать не приходилось, – готовились к будущему.

Серпилин поздоровался с офицерами, последним – с Ильиным.

– Не узнал тебя, богатым быть.

– Постараюсь, товарищ командующий, – весело сказал Ильин. – Трофеев не упустим.

– Да, возможности для этого открываются, – сказал Серпилин и оглядел палатку. Кроме стола, в ней стояло несколько длинных скамеек.

«Все готово, прямо хоть занятия проводи», – подумал Серпилин.

– Где это вы столько леса напилили? Пилораму, что ли, с собой возите?

– Пилораму не пилораму, а малую циркулярную пилу в хозяйстве имеем…

– Синцов, дай карту, – сказал Серпилин. – А вы – приказание, – повернулся он к Дурдыеву, который хотя и привез приказание, подписанное Бойко от имени командарма, и познакомил с ним исполнителей, но вручать не вручал, ждал Серпилина.

Серпилин велел Дурдыеву еще раз прочесть приказание и сам во время чтения следил по карте. Потом осведомился: есть ли вопросы?

У Галчонка оказался один вопрос: что считается более вероятным исходя из общей обстановки – по какому шоссе будут прорываться немцы из Могилева, по Минскому или Бобруйскому?

– Об этом немцы пока не докладывали, – сказал Серпилин. – Но думаю, это зависит не столько от них, сколько от вас. Если в назначенное вам время перережете только Минское шоссе и не перережете Бобруйское, будут прорываться по Бобруйскому, Если перережете и Бобруйское, но при этом увлечетесь и на Минском оставите слишком слабый заслон, – будут прорываться по Минскому. Как из окружений прорываться, насчет этого немец не дурак. Тем более опыт имеет. Все чаще ставим его перед этой необходимостью. А если почувствует, что на обоих шоссе некрепко стоите, – и тут и там будет пробовать. Где нащупает слабину, туда и перегруппируется. Уяснили?

– Так точно, уяснил, товарищ командующий, – ответил Галчонок. – Выполним задачу полностью.

– Что уяснили – хорошо, а теперь я вам кое-что добавлю, – сказал Серпилин. – Общая обстановка – прорыв соседних фронтов в глубь Белоруссии – облегчает вашу задачу. Немцы навряд ли будут пытаться деблокировать Могилев. Видимо, наоборот, приложат все силы, чтобы вырваться из него. На всякий случай примите меры, чтобы прикрыться и с запада, но главное ваше внимание – на восток, лицом к Могилеву! Помните, что будем глядеть за вами в оба глаза с воздуха. И глядеть и, если надо, помогать! За Днепром к вам присоединится авиатор со своей рацией. Будет идти с вами, а держать связь со своими. Так что войдете в прорыв со всеми удобствами, но это не исключает необходимости потрудиться. Задача предстоит серьезная, сопротивление – тоже. К нему, надеюсь, готовы. А от ненужных трудностей избавим.

Вопросов больше не было. Серпилин уже слышал краем уха, как там, за брезентом палатки, собираются люди.

– Если командиры собраны – пусть заходят.

Так и не переучился – уже второй год положено называть офицерами, но гораздо чаще говорил по-старому – командиры.

Галченок вышел, скомандовал: «Заходить!» – и палатка заполнилась офицерами.

– Долго говорить не собирался, но раз приготовлены скамейки, садитесь.

– Серпилин, подождав, пока расселись, взял со стола приказание и протянул его Галченку. – Товарищи командиры, при вас вручаю приказ на предстоящие действия командиру ордена Красного Знамени, ордена Александра Невского гвардейской Карачевской танковой бригады полковнику Галченку, которому доверено возглавить вашу подвижную группу. Задача армии: освободить Могилев. Вкратце ваша задача: с того берега Днепра, с уже захваченного трудом и кровью других плацдарма, утром войти в прорыв и к середине дня перерезать Минское и Бобруйское шоссе, закрыв противнику выход из Могилева. До сего дня воевали другие. А вас мы берегли для этого удара. Ждем от вас, что не выпустите из Могилева ни одного танка, ни одного «фердинанда», ни одной машины, ни одной пушки. Ничего и никого! Кто из вас с первых дней войны воюет? Поднимите руки. – Почти треть офицеров подняли руки. – Это хорошо. И хорошо, что живы остались; немцы на другое рассчитывали. От вас и ваших товарищей завтра требуется только одно: сделать здесь, под Могилевом, немцам сорок первый год наоборот! И не просто наоборот, а еще покруче! Вы через сорок первый год прошли – и живы и не в плену, и я тоже, как и вы. А немцы чтоб завтра от вас такой сорок первый год получили, чтоб, кто не мертв, тот в плену, а кто не в плену, тот мертв! Понятно или что-нибудь еще объяснить?

– Не надо, товарищ командующий!

– Командир самоходного артиллерийского полка подполковник Гусев, так? – Серпилину врезалась в память эта фамилия, еще когда подполковник представлялся. – Где начали воевать, товарищ Гусев?

– Под Перемышлем, товарищ командующий.

– А я здесь, под Могилевом. И здесь же, под Могилевом, узнал тогда вашего однофамильца, тоже артиллериста, капитана Гусева, который вышел сюда из-под Бреста с боями с последней пушкой своего дивизиона. И погиб здесь. И последние пять солдат его в землю опустили. И ко мне явились, чтоб дальше воевать…

Серпилин остановился и, проглотив стоявший в горле комок, глядя в лица людей, которые почти все были намного моложе его, сказал неожиданным для них тихим голосом:

– Сам даже не знаю, для чего вспомнил. Для вас и без этого все ясно. Но раз пришло на память – куда денешь? Желаю вам успеха в завтрашнем бою.

– Товарищ командующий, – сказал Галчонок, – от имени личного состава бригады и приданных ей частей обещаю: выполним присягу до конца!

Ничего больше не добавил, и это понравилось Серпилину. Когда слишком много сил тратят на обещания – слишком мало оставляют на исполнение.

Отпустив собравшихся в палатке на перекур, Галченок вышел проводить Серпилина.

– Может, задержитесь, товарищ командующий, отведаете у танкистов хлеба-соли?

– Спасибо. Отведаем, когда задачу выполните!

– Теперь придется пообедать у них где-нибудь за Могилевом, – уже в дороге сказал Серпилин Синцову. – Раз пообещал – врать неудобно. Бывает, конечно, и другой взгляд у нашего брата – что только подчиненные нам врать не вправе, а мы им вправе! Когда был до войны журналистом, не замечал этого за людьми? – И, не дождавшись ответа, спросил у Синцова то, о чем уже не раз думал: – Что, если, закончив операцию, подберем на твое место другого, а тебя – на старую стезю, в нашу армейскую газету?

– Не хотел бы этого, товарищ командующий, – сказал Синцов. – Остаюсь при своей прежней просьбе – в строй.

– А почему не в газету? Войне уже конец виден, а при демобилизации – глядя правде в глаза – навряд ли со своей рукой в кадрах задержишься. Как и многим другим, предстоит возвращаться к довоенному делу. Раньше или позже…

– Вместе со всеми – согласен, товарищ командующий, а раньше всех – нет желания!

– Нет так нет… А до войны, наверное, думал, что так всю жизнь и будешь в газете сидеть, статьи печатать?

– Не совсем так, товарищ командующий, до войны – ждали войны. На всю жизнь вперед не думали!

– Тоже, положим, верно, – кивнул Серпилин и вдруг сказал о себе: – А я вот никогда ничего не писал так, чтоб потом напечатали. Только курс лекций по тактике в свое время размножили на этом, ну, как его… – Он забыл слово и искал помощи у Синцова.

– На ротаторе?

– Да. Не знаю, где это теперь. А может, к лучшему, если пропало. После войны над многим из того, что до нее писалось, только головой качать будешь… Ты смотри, какой день сегодня…

День действительно после полудня выдался на редкость. Солнце, даже клонясь к закату, светило так, словно этому шестнадцать часов назад начавшемуся дню не будет конца.

День был такой невообразимо длинный и столько в нем всего было, что даже смерть Талызина, которая в другой день продолжала бы казаться только что, вот-вот случившейся, отодвинулась далеко назад, и воспоминания о ней столько раз за день были прерваны разными соображениями, приказаниями, докладами, что тоже казались уже давними. Война пошла дальше и с каждым часом все больше заставляла думать о другом, а не о том, завернутом в плащ-палатку, что было раньше Талызиным…

Бойко прямо с порога встретил Серпилина докладом, что мост наведен, а плацдарм за Днепром Кирпичников продолжает расширять.

Известие – самое важное за день. Если уж у Бойко откровенная радость на лице – а это бывает раз в год по обещанию, – значит, и он ждал с нетерпением! И, чтобы как можно раньше получить это донесение, в течение всего дня, как безотказный насос, качал отсюда, сзади, туда, вперед, и технику, и людей, и транспорт, и приказы, и напоминания.

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика