Симонов К. М. -- Последнее лето

- 69 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Товарищ командующий, сам сел за руль, хотел успокоиться, пока доеду… – непохоже на себя почти выкрикнул Земсков.

– Приведите себя в порядок и доложите, что случилось, – сказал Серпилин и вылез из «виллиса» на дорогу.

Земсков поправил на лысой голове фуражку, сдвинул назад съехавший на живот пистолет и уже открыл рот, чтобы доложить, но Серпилин снова остановил его:

– Пуговица…

Земсков, не глядя, потянулся пальцами и застегнул пуговицу на вороте.

– Теперь докладывайте…

– Товарищ командующий, командир дивизии убит… – И, проглотив слюну, добавил: – Только что…

– Там? – ткнув пальцем назад, на дорогу, спросил Серпилин. Его уже насторожило, когда он услышал, как нескладно, вразброд стреляли «эрэсы». И эта зацепившаяся в сознании нескладица заставила сейчас подумать, что одно к другому – командир дивизии убит именно там.

– Прямо на дороге, товарищ командующий. «Фердинанды» из лесу выскочили… Донесли, что прямым попаданием снаряда. Еду туда.

– Командиру корпуса доложили?

– Так точно, доложил. Получил приказание временно исполнять обязанности командира дивизии.

– Сколько отсюда? – спросил Серпилин. – Два с половиной?

– Так точно.

– Поедем вместе. Гудков, развернитесь. – Серпилин повернулся к Синцову:

– Вот это самое мы и слышали. Подвиньтесь, пустите полковника.

– Карта с собой? – спросил он у Земскова, когда «виллис» уже тронулся.

– С собой.

– Доложить обстановку в состоянии?

– В состоянии. Всю последнюю обстановку имею.

– Обстановку имеете, а командира дивизии у вас прямо на дороге убивают… Докладывайте! – Серпилин раскрыл планшет.

Но от его слов, что командира дивизии убивают прямо на дороге, Земсков спохватился, куда он везет командарма, и вместо доклада сказал:

– Товарищ командующий, обстановка неясная, прошу остановиться. Я вам здесь доложу. И один поеду.

– То все ясно, то все неясно, – сердито сказал Серпилин. – Что неясно, доедем – выясним. А пока докладывайте то, что вам ясно.

Земсков, как положено, стал докладывать обстановку начиная с правого фланга, от этой привычной механичности все больше приходя в себя. Из его доклада следовало, что обстановка в дивизии с утра изменилась к лучшему, продолжается продвижение к Днепру по трем дорогам сразу.

Через несколько минут доехали до места происшествия. Дорога втягивалась в лес. Сначала с обеих сторон появились рощицы, потом открылась заросшая кустарником лощина, за которой начинался большой лес. Тут все и произошло.

В кювете лежала опрокинутая сорокапятимиллиметровая пушка. Вторая пушка, выстрелы которой, наверно, и слышали издалека, стояла на обочине. У нее был сбит щит.

Посреди дороги зияла воронка. В стоявший у воронки грузовик заканчивали класть раненых. Тут же на дороге топтались младший лейтенант-артиллерист и пехотный капитан, первым подскочивший к «виллису», когда из него вылез Серпилин.

Капитан доложил, что он командир батальона.

– А где командир дивизии? – озираясь, как о живом человеке, спросил Серпилин.

– Пока вот… – сказал капитан и показал рукой в сторону.

Там, в заросшем травой кювете, скорчившись, сидел какой-то человек, а рядом с ним лежал сверток. Короткий. Что-то завернутое в почерневшую, промокшую плащ-палатку.

– Собрали… – сказал капитан, когда Серпилин перешел через дорогу и уставился взглядом в эту плащ-палатку.

Сидевший рядом со свертком человек поднялся на ноги и медленно вытянул руки по швам. Это был немолодой, лет сорока, лейтенант с неживым, отсутствующим лицом. Синцов узнал адъютанта Талызина, с которым они когда-то вместе зимой на Слюдянке подбирали после боя в снегу раненых.

– Прямое попадание, – сказал капитан.

Серпилин кивнул и оглянулся на дорогу. Он уже заметил на ней следы крови. Но сейчас оглянулся и посмотрел еще раз. Потом повернулся к тому, что было завернуто в плащ-палатку, и сказал лейтенанту:

– Откройте…

Тот нагнулся и, взявшись за концы плащ-палатки, откинул их в разные стороны.

Талызина просто не было. Была память о нем, но ничего, что могло бы напомнить о его существовании на земле, уже не было.

Серпилин снял с головы фуражку и с полминуты постоял молча, глядя на этот открытый перед ним сверток. Потом сказал:

– Закройте… – Надел фуражку и повернулся к капитану: – Присутствовали, когда произошло?

– Так точно, присутствовал, товарищ командующий.

– Доложите!

Из доклада и дополнений полковника Земскова выяснилось то, что и можно было предполагать. Талызин после встречи с Серпилиным ездил с места на место, подгоняя наступавшие части. Он и так отличался хорошо всем известной храбростью, но встреча с Серпилиным и обидный разговор с командиром корпуса, наверное, подкрутили его еще больше. Первую половину дня он делал все, что мог, чтобы ускорить продвижение дивизии, – и ускорил. И, довольный этим, решил еще ускорить: приказал шедшему вслед за передовым отрядом полку двигаться прямо в походной колонне.

Так и двигались. Командир полка, не будь рядом начальства, наверно, сам принял бы меры охранения, но командир дивизии не только нажимал на быстроту движения, он при этом еще и сам лично шел с колонной. В результате достаточных мер охранения так и не приняли.

Сперва Талызин шел с первым батальоном, подбадривал и торопил солдат. Это было не в новинку, за ним знали привычку на походе двигаться пешком то с одной, то с другой колонной. Потом перебрался во второй батальон, потом в третий, в этот. Шел в голове батальонной колонны и разговаривал с командиром батальона, когда между опушкой большого леса и рощей вдруг вывернулись из зарослей три «фердинанда» и открыли огонь. Батальон залег. Талызин приказал развернуть шедшие в колонне пушки. Одну, прежде чем она развернулась, «фердинанд» разбил прямым попаданием, а вторая успела сделать несколько выстрелов. Талызин сам подскочил к ней и управлял огнем – немецкий снаряд ударил прямо в щит.

Расчеты двигавшихся позади батальона «катюш» увидели происходящее и открыли огонь по «фердинандам». Стреляли вразнобой, потому что шли с интервалами. Залпы «катюш» поражения не нанесли, но испугали немцев. «Фердинанды» скрылись в лесу.

Артиллерия, шедшая сзади «катюш», била уже вдогонку.

В результате семь раненых и один убитый на месте – командир дивизии. А «фердинанды» надо будет еще ловить и добивать, с земли или с воздуха.

Земсков доложил, что, уезжая сюда, связался с ушедшим вперед танковым батальоном – дал ему координаты «Фердинандов», а также сообщил их авиаторам. Услышав это, Серпилин внимательно посмотрел на него; несмотря на пережитое потрясение, Земсков не забыл в первую же минуту сделать все необходимое. Такой человек, наверное, сумеет командовать дивизией.

– Догоняйте свой батальон, – сказал Серпилин капитану.

– Есть, товарищ командующий. Я только ждал… – Капитан почувствовал себя виноватым, но Серпилин прервал его:

– Догоняйте батальон и немедля примите меры охранения.

– Уже приняты, товарищ командующий…

– Уже… Дорого приходится платить за такие «уже»… Идите! – Серпилин повернулся к Земскову: – Что думаете делать… – хотел сказать «с телом», но сказал: – с прахом командира дивизии?

– Не думал еще, товарищ командующий…

– И не думайте, это наша забота. Выделите грузовик и дайте сопровождающих. Пусть проделают все, что требуется медициной, все их формальности, а потом явятся к начальнику тыла армии, у него уже будут указания. А вам надо идти вперед. Могилев брать. Задача дня известна?

– Так точно, известна.

Серпилин сделал паузу. Она значила: мало сказать «известна», надо еще и повторить задачу дня. Земсков повторил.

– Правильно, – сказал Серпилин. – И сделать осталось еще много, иначе до ночи на Днепр не выйдете. Берите дивизию в свои руки. Покажите, на что способны!

Сказав это, посмотрел на Земскова, безрадостно ответившего: «Понял вас!», и положил ему руку на плечо.

– И я вас понял. Не в такую минуту вступать бы в командование дивизией, но мы над этим не властны, вступаем, когда война прикажет!

Серпилин сел в «виллис» и поехал обратно к Реете, навстречу продолжавшей двигаться оттуда артиллерии.

Синцов, сидя сзади, видел его широкую, ссутулившуюся спину.

Завернувшись в плащ-палатку и сцепив под ней руки, Серпилин ехал и думал о том, о чем не имел ни времени, ни права думать там, на шоссе. Вернее, подумал и там, но отклонил эти мысли как несвоевременные, не идущие к тому главному, что он обязан был сделать. И сама эта за долгие годы воспитанная в себе способность отложить, оттеснить в сторону лезущие в голову, но несвоевременные мысли, которые можно оставить «на потом», была одной из главных черт его истинно военной натуры, черт, куда более важных, чем поворотливость или выправка, которые прежде всего бросаются в глаза в военных людях.

Первое потрясение от неожиданной гибели Талызина привычно оттеснилось неотложными мыслями: дивизия набрала темпы и должна была двигаться дальше. То, на что употребил свои последние усилия Талызин, не должно было прерваться с его смертью, наоборот! Иначе сама его смерть становилась еще более бессмысленной. Даже распоряжение отправить прах Талызина прямо в тыл армии было вызвано желанием подтолкнуть вперед дивизию и ее нового командира, заставить их думать над тем, Что дальше, а не над последствиями того, что произошло. Лишить их необходимости думать сейчас об этом. Потом подумают!

Талызин, бирюковатый по натуре и казавшийся по первому впечатлению малообразованным, на самом деле был хорошо начитан, знал службу и командовал своей дивизией хотя и не безошибочно, но честно: не раздувал успехов и не прятал неудач. И вообще, по составившемуся у Серпилина мнению, был человек высокопорядочный.

Сегодня утром у Серпилина и в мыслях не было, что Талызин кривит душой, отсиживается. Просто застал его в такой неудачный момент – всякий человек два часа в сутки отдохнуть должен, хоть он командир дивизии!

Сейчас, когда Талызин погиб, Серпилин вспоминал утренний разговор с ним: не сказал ли ему чего-то несправедливого, такого, что толкает людей к гибели. Нет, не сказал! Да и Кирпичников, хотя и в своем крикливом стиле, по сути, требовал от него дела.

Ну не изругал бы его Кирпичников, так что он, вперед бы не полез? Все равно полез бы. Не из-за ругани, а по совести! И не впервые это, черт его знает в какое пекло лазил, а жив оставался…

Конечно, когда человек погибает, тем более подчиненный, хочется задним числом, чтобы ты его перед смертью хвалил, а не ругал. А если в последний раз ругал – пускай правильно, – потом, после смерти, все равно кажется, что надо было сказать ему что-то другое…

– Синцов!

Серпилин так долго молчал, что казалось, будет молчать всю дорогу. Синцов даже вздрогнул.

– Слушаю вас, товарищ командующий!

– Когда в оперативном отделе работал, бывал у Талызина?

– Много раз. – Синцов подумал, что Серпилин хочет что-то спросить про Талызина.

- 69 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться