Симонов К. М. -- Последнее лето

- 60 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Маргиани кивнул.

– Полчаса назад уехал начальник штаба воздушной армии, – сказал Бойко.

– Уточняли с ним последние данные авиаразведки. Авиаторы настаивают, что штаб корпуса у немцев все же выдвинут сюда и находится: северная окраина Коржицы, южная опушка леса. – Бойко показал по карте, освободившейся теперь от лежавших поверх нее артиллерийских схем. – Авиаразведка засекла вторую, дополнительную дорогу через лес, которая, считалось, обрывается, а на самом деле на последних километрах она просто закрыта масксетью. И еще одну линию связи обнаружили; штурмовики на бреющем сегодня утром над ней прошли. Так что прежние выводы подтверждаются.

– И что же вы решили тут без меня? – чуть-чуть усмехнулся Серпилин.

Он уже понял, что Бойко, поговорив с авиатором, решил, прежде чем докладывать, посоветоваться с командующим артиллерией и заранее установить с ним общую точку зрения.

Укорять их в этом не приходилось; все это было, на взгляд Серпилина, вполне нормально, но он не мог удержаться от человеческой слабости – дал им понять, что знает ход их мыслей.

– Если нанести сюда – будем считать, что тут их штаб корпуса, – бомбовый удар ночью, – сказал Бойко. – Результат сомнителен. У них в штабах хорошие укрытия, они теперь с этим не шутят. Если еще сегодня, до темноты, пустить штурмовики с прикрытием истребителей, немцы, может, и понесут потери, но у них останется ночь на то, чтобы после такой штурмовки переместиться на не установленный нами запасной командный пункт. Наилучший вариант – ударить дальнобойной артиллерией одновременно с началом артподготовки, а потом перемежать артналеты и беспокоящий огонь, не давать штабу работать, рвать связь, мешать управлению.

– Все хорошо, – сказал Серпилин, – но как с дальностью? Дальности-то не хватит! Пока не двинемся вперед, на самом пределе будем стрелять. Только снаряды зря расходовать.

Сказал с уверенностью, потому что все это однажды уже прикидывали. Наша артиллерия с нынешних ее позиций практически туда не доставала.

– Вот Маргиани сообщил, – кивнул Бойко на артиллериста, – что в распоряжение фронта из резерва Ставки поступил новый артполк большой мощности. Если поставить его сюда, – Бойко показал на карту, – штаб корпуса окажется в зоне действительного огня.

– Куда? – Серпилин надел очки и посмотрел на карту. – Здесь у вас позиции реактивных установок.

– А мы их переместим сюда, – сказал уже не Бойко, а Маргиани.

– Ладно, – сказал Серпилин. – Допускаю. Поставите, переместите и даже успеете все вовремя сделать. А кто нам этот полк даст? Я о нем, например, еще ни от кого не слышал.

– Есть он, – сказал Маргиани. – Вчера прибыл в распоряжение фронта. Только его не предполагают в первый день наступления вводить. Хотят пока в резерве оставить.

– И что вы мне предлагаете? – усмехнулся Серпилин.

– Попросить этот полк, товарищ командующий, – сказал Бойко.

– У кого?

– Прямо у командующего фронтом.

– Если приедет к нам?

– Если приедет. Я у Кирпичникова про него узнавал, он с самого утра нигде даже не перекусил. Видимо, перекусит здесь, у нас.

– Да-а, – протянул Серпилин.

Предложение было заманчивое, но обращаться к Батюку с просьбой дать этот дальнобойный полк не хотелось. Ставя себя на его место, хорошо представлял, что, несмотря на все соблазны, все же при достаточном количестве артиллерии в армии мог бы придержать у себя в резерве такую силу, как этот полк. Вполне можно нарваться на отказ Батюка – не будет ничего удивительного.

А нарываться на отказ – дело не просто в самолюбии: не хочется и самому привыкать и начальство приучать к тому, чтобы оно тебе отказывало.

По, с другой стороны, если там действительно штаб немецкого корпуса и если организовать по нему такой огонь…

– Хорошо, будь по-вашему, – сказал Серпилин. – Только сразу уточним. Сколько времени ему к нам идти, если нам его дадут, посчитали?

– Посчитали, – сказал Бойко. – Сейчас стоит здесь, в районе выгрузки. – Он показал на карте. – За три часа после получения приказания может дойти на своей гусеничной тяге и стать на место.

– И когда же его перемещать, ночью?

– Нет, днем, – сказал Маргиани. – Желательно, чтобы еще засветло стал на позиции.

– А если немцы засекут его днем в движении?

– А я на всякий случай дал авиаторам заявку, – сказал Бойко. – Если прикроем маршрут движения беспрерывным патрулированием истребителей – не дадим немцам наблюдать, это в наших силах. День длинный, в двадцать один час можно еще успеть пристрелку произвести. Сразу, как на место прибудут.

– А как планируете пристрелку?

– Пристреляемся. Выберем для пристрелки отметку не перед собой, а перед соседом справа, а потом пересчитаем данные, – сказал Маргиани. – Конечно, не будем их там, в штабе корпуса, тревожить своей пристрелкой!

– Это-то понятно, – сказал Серпилин. – Ну, а как с тем, что мы прибытие к нам таких больших калибров своей пристрелкой обнаружим?

– А когда обнаружим, товарищ командующий? – возразил Маргиани. – Обнаружим, когда немцам уже поздно будет. И притом не на участке прорыва. Ну, прибыли на фронт эти калибры! Что немцы за ночь успеют? Доложат, что прибыли, только и всего.

– Да, соблазн велик, – сказал Серпилин.

В эту минуту затрещал телефон. Бойко взял трубку и передал Серпилину:

– Вас.

Синцов доложил ему, что звонили от Кирпичникова. Батюк и Львов выехали из корпуса сюда.

Едва Серпилин положил трубку, как телефон снова зазвонил. На сей раз о том же самом звонили Бойко.

– Пойду к себе, – заторопился Маргиани. – Разрешите?

– Хочешь, чтобы у командующего фронтом без тебя для тебя артиллерию просил? В случае чего – мне отказ, а ты в стороне? Не знал раньше за тобой такого восточного коварства.

– Я буду у себя наготове, – не отвечая на шутливый упрек Серпилина, сказал Маргиани. – А своего оператора пошлю в наш четвертый артиллерийский парк; он рядом с этим хозяйством. Как только позвоним ему туда, он через пять минут будет у них.

– Смотри, как у тебя все рассчитано, – сказал Серпилин. – Иди. Только на всякий случай скажи, откуда агентурные сведения получил об этом хозяйстве? Ссылаться не буду, а знать хочу.

– В крайнем случае можете и сослаться, – сказал Маргиани. – Блинов сообщил.

– Почему Блинов? – недоумевая, спросил Серпилин.

Начальник связи армии Блинов, как и все связисты, был человек хорошо информированный, но все же почему именно он первый узнал о только что прибывшем из резерва Главного командования хозяйстве, было непонятно.

– А они, когда пришли на место, свою связь еще не протянули, на нашу сели, чтобы доложить командующему артиллерией фронта. Имели дело с нашим Блиновым.

– Ну, раз имели дело с нашим Блиновым, то конечно… – кивком головы отпустив Маргиани, полунасмешливо-полуодобрительно сказал Серпилин о Блинове, который, по его мнению, хорошо исполнял свое дело, но при этом был чересчур уж ловок. – А командующий фронтом продолжает считать, что мы в неведении. Может нагореть командиру полка, хоть он и из резерва Главного командования.

Были и другие вопросы, над которыми следовало подумать вдвоем с Бойко, но сейчас начинать эту работу не имело смысла. Дороги в полосе армии приведены в порядок, и хотя Батюк не любит ездить особенно быстро, все равно скоро будет.

– Лавриков! Лавриков! – два раза, второй раз погромче, крикнул Бойко.

В дверях палатки появился его ординарец Лавриков, старшина по званию, заодно исполнявший при нем и обязанности адъютанта. Все время работая с офицерами штаба и наезжая в войска всегда с кем-нибудь из них, Бойко не считал нужным иметь адъютанта в офицерском звании: пробывший с ним всю войну и дослужившийся до старшины расторопный Лавриков вполне удовлетворял его.

– Сбегайте в столовую Военного совета, скажите, что через десять минут придем. Шесть человек… или семь, – подумав, добавил Бойко. – И чтобы горячее было наготове, только в тарелки оставалось разлить.

– Кто, считаешь, седьмой? – спросил Серпилин.

– Возможно, Маргиани придет.

– Навряд ли. Постарается не прийти. Не сказать, чтоб мы с тобой до слез любили начальство, но уж он… Не грузин, а отшельник какой-то. Мцыри… Возможно, и не будет обедать, – помолчав, сказал Серпилин о Батюке. – Просто заедет, чтоб выслушали все замечания лично от него. Он в этом щепетильный. Сколько его помню, мимо меня не проезжал. И всегда, когда обстановка позволяла, предупреждал, что приедет. Сегодня исключение. И правильно, что исключение. Армия не ларек с пивом, тут внезапных ревизий не требуется: сколько пива недоливаем? Не терплю таких ревизоров.

– Я тоже.

– Если, конечно, заранее на всех нас смотреть как на очковтирателей, тогда дело другое. А если ты сам действительно военный человек и к военным людям едешь, в том-то и сознание твоей силы, чтобы не бояться предупредить: приеду, будьте готовы! А потом, несмотря на всю их готовность, все равно увидеть все, что у них недоработано… Завтра на НП поедешь смотреть, что будет делаться? – спросил Серпилин у Бойко, подумав о завтрашнем дне.

– Не предполагал. Необходимости в моем присутствии, думаю, не будет.

– Ну, а соблазн, если даже без необходимости? Я, например, когда начальником штаба армии под Сталинградом был, не мог удержаться, ездил вместе с Батюком на НП, посмотреть своими глазами.

– Думаю, на этот раз удержусь, – сказал Бойко. – Охотников в бинокли глядеть и без меня хватит. А если по делу – мне отсюда по телефонам видней будет.

– Отчасти верно, – согласился Серпилин.

Он знал, что начальник штаба неодобрительно относится к излишнему сидению на наблюдательных пунктах, считает, что в таком звене, как армия, не говоря уж о фронте, в современном бою поле обзора слишком малое по сравнению с масштабом происходящего, и выгода личных наблюдений чаще всего не перекрывает тех невыгод, с которыми связано пребывание на наблюдательном пункте человека, управляющего боем. Все равно всего не видит, а быстрота и четкость в отдаче приказаний ухудшаются, когда они дублируются в два этажа – и на наблюдательном и на командном пунктах. Кроме того, у Бойко была еще целая теория, которую он уже высказывал Серпилину: личное наблюдение приводило, по его мнению, к перекосам в оценках происходящего. То, что ты сам непосредственно видишь, сильней на тебя воздействует, чем все другое, возможно более существенное, что происходит в это же самое время вне поля твоего зрения. И бывает, что в результате с наблюдательного пункта идут назад, в штаб, скороспелые приказания как вывод из лично наблюдаемой обстановки, а не из оценки всей обстановки на всем поле боя.

Бойко считал, что за его точкой зрения – будущее, что она все равно когда-нибудь станет общепринятой. Не на этой войне, так потом!

Серпилин, находя его точку зрения крайней, сам любил ездить вперед, в войска, и возможность лично, своей рукой пощупать пульс боя считал необходимой предпосылкой для отдачи общих, а не только частных приказаний. Умом признавал, что истина где-то посредине, но не мог отрешиться от уже сложившейся привычки помногу бывать там, впереди.

- 60 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика