Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 108 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Крепко спит капитан?

– Как убитый. То всегда руки под голову ложит, а тут лег ничком – и как нет его! Будить?

Ильин посмотрел на Таню. И она поняла, что, несмотря на всю свою строгость вначале, если она сейчас скажет: «Разбудите», – он не одобрит, но разбудит. Но ей, наоборот, хотелось, чтобы он одобрил ее, а главное, стало по-матерински жаль Синцова, когда Авдеич сказал, что он спит не как всегда, а ничком.

– Не надо будить. Я сама устала, спать хочу. Где-нибудь тоже прилягу у вас пока. Если можно.

– Мы бы вам его разбудили, – теперь, после ее слов, Ильин смягчился и счел возможным объяснить, почему не хотел будить капитана, – да уж больно он устал. Прошлую ночь не спал: в операцию ходил, генерал-майора Инсфельда, командира двадцать седьмой пехотной дивизии, в плен взял.

– Я слышала. Как раз с этим и хотела его поздравить.

– Ну и правильно. Действительно, есть с чем поздравить… А потом в полк доставлял, а потом в штаб армии повез. А когда вернулся, с разведчиками пообедал. Двое суток глаз не сомкнул. А спать человеку все же надо. – Ильин улыбнулся. – Неужели мы когда-нибудь опять будем спать, как до войны? Я позавчера ночью заснул у телефона, и знаете, чего мне приснилось? Что сплю, и никто меня не будит…

Таня рассмеялась:

– Теперь скоро все сразу выспимся.

– Похоже на то, – сказал Ильин. – На завтра приказа о наступлении пока не отдано. – И спросил Авдеича: – Где военврача отдохнуть устроим?

– Можно у капитана. Завалишина в полк вызвали, вряд ли скоро вернется.

– Ну что ж, устройте там. Капитан у нас тихо спит, не потревожит вас. – Ильин усмехнулся. – А я, как говорится, в чем душа держится, а когда сплю, стекла в хате дрожат. Может, покушать хотите?

– Нет, спасибо.

Таня хотела скорей увидеть Синцова, а больше ровно ничего не хотела. И спать, как ей казалось, тоже не хотела.

Она прошла вслед за Авдеичем туда, за немецкую пятнистую плащ-палатку, из-за которой он появился. Вошла и удивилась: эта часть подвала была похожа на самую настоящую комнату. Посредине – длинный раздвижной стол, несколько мягких кресел, почти таких же, какие она видела в квартире Нади. На полу – ковер, правда сильно затоптанный, в углу, рядом с буфетом, – широкий продавленный кожаный диван. Ей показалось, что Синцова здесь нет. И только успев удивиться этому, она заметила, что часть помещения отделена еще одной немецкой плащ-палаткой, подвешенной к потолку на загнутом кронштейне; наверно, там, за этой плащ-палаткой, и спал Синцов.

– Генерал-майор ихний, которого взяли, здесь проживал, – объяснил Авдеич. – Капитан на его койке спит. Но койка небогатая, гармошкой складывается и с одним одеялом солдатским. А вы тут прилягте. – Он снял с гвоздя полушубок и бросил его на диван. – Укройтесь.

Сказал и вышел.

Примостясь на диване, она скинула валенки и завернула ноги в полушубок. Очень хотелось сунуть ноги обратно в валенки, перейти комнату, отдернуть пятнистую немецкую плащ-палатку и посмотреть на Синцова, как он там лежит и спит. Борясь с этим желанием, она прислушалась. Синцов правда спал очень тихо. Но ей все-таки казалось, что до нее доносится его усталое дыхание. Ей мешало подойти к нему чувство неловкости перед людьми, которые доверчиво устроили ее здесь, не допуская мысли, что она может разбудить их комбата. Было бы стыдно, если бы кто-то вошел и застал ее стоящей над ним. А ей не хотелось, чтобы ей было перед кем-нибудь стыдно ни сейчас, ни потом…

Она проснулась, вздрогнув еще во сне от резкого металлического щелчка. Спиной к ней стоял Синцов, и рядом с ним, тоже спиной, еще кто-то, высокий. Синцов держал навскидку немецкий автомат и, как ей показалось, почему-то целился в стену.

– Вот поэтому и не взял тебя ночью с собой, что ты, оказывается, владеть оружием еще не научился, – говорил Синцов негромким сердитым голосом. – Трофеи любишь, а стрелять из них не умеешь. У немецкого автомата какая болезнь? Пружина в магазине слабая. Если при полностью снаряженном магазине не стрелял день-два, а потом не проверил, она может подвести – не подать очередной патрон. Как у тебя сегодня. Куда это годится?

– В первый раз, товарищ капитан!

– А для похоронной два раза не надо. Не окажись с тобой рядом Авдеича – сидел бы писал сейчас похоронную твоей мамаше. Веселое дело.

– Не думал, что вам донесут.

– Не донесут, а доложат. Повторите!

– Доложат.

– Вот так! Иди. И скажи спасибо, что не при бойцах выволочку получил. В другой раз не пожалею. Автомат свой забери. Он мне не нужен, тем более грязный.

Высокий взял из рук Синцова автомат и вышел, на ходу обиженно дернув плечами.

Синцов повернулся к Тане и увидел, что она лежит с открытыми глазами.

– Давно не спите?

– Нет, только что. – Она села. – Кого это вы так?

– Нашего Рыбочкина, адъютанта. Беззаветный парнишка, но приходится воспитывать.

Таня улыбнулась:

– Так сказали о нем, словно вам самому пятьдесят.

– А на войне сам себе иногда кажешься старше, чем есть, – без улыбки сказал Синцов и, бросив руку за спину, не глядя подвернув под себя кресло, сел напротив Тани. – Ты даже не представляешь себе, как я рад тебя видеть!

– Он крепко стиснул ей руку, кажется, хотел задержать, но отпустил.

Впервые сказал ей «ты». Раньше никогда не говорил. Хотя мог бы давно. Даже когда шли из окружения и когда потом тащил ее с Золотаревым – все равно все на «вы». И он, и она ему: «Иван Петрович». С Золотаревым на «ты», а с ним – на «вы».

Она смотрела ему в лицо и молчала.

– Надолго к нам?

– В принципе отпускная до завтра, до утра.

– Значит, ночуешь у нас при всех обстоятельствах. А утром проводим тебя.

«Да, при всех обстоятельствах… – подумала она. – Обстоятельства простые – взяла и пришла к тебе, и никуда не хочу от тебя уходить…» Она посмотрела на него так, словно сказала все это вслух.

– Я узнала про ваших товарищей. Они оба живы и поправлются.

– Спасибо огромное! Видели их? – снова перешел он на «вы».

– Нет, узнала через других. Так до сих пор все и сидела со своими немцами. Только сегодня в шестнадцать закончила их эвакуацию и прямо к вам.

– Молодец! – Он снова крепко стиснул ей руку и снова отпустил.

«Ясно, молодец! – улыбнулась она самой себе. – Теперь вижу, что оба хотели этого. А сделала я».

– Скажи мне, который час? – Она наконец тоже впервые сказала ему «ты».

Он посмотрел на часы.

– Двадцать один ровно.

– Хочу умыться. – Она встала, огорченная тем, как мало остается времени.

– А может, вообще хочешь помыться после этого их госпиталя? – спросил он. – Особых условий у нас нет, конечно. Но все же чулан плащ-палаткой завешен, таз дадим и чайник с кипятком – все, что в силах.

Она ничего не ответила, только радостно кивнула, и он, отдернув плащ-палатку в изголовье своей койки, достал из-под подушки и протянул ей полотенце.

– Чистое.

– Что у вас тут готовится? – Она кивнула на стол.

Она только теперь, когда встала, заметила, что на столе кругом стоят приборы – тарелки и кружки, а посредине еще что-то, накрытое газетами.

– Решили немного отметить, что Паулюса в плен взяли и в батальоне у нас тоже сегодня одно событие…

Она уже знала об этом и от Левашова и от Ильина и ждала, что он сейчас скажет ей об этом сам, но он не сказал.

– В общем, собрали понемногу и пайкового и трофейного. Так и так собирались тебя будить, чтобы вместе.

– А я не задержу вас? – спросила она, взмахнув полотенцем.

– Ничего, подождем.

– Я быстро.

Они вместе вышли в соседний подвал. Теперь там за столом у телефона сидел не Ильин, а этот длинный, которого отчитывал Синцов.

Он поднялся и, стоя у стола, с любопытством смотрел на Таню.

– Чего стал, знакомься, – сказал Синцов и, когда Рыбочкин подошел и поздоровался, спросил его: – Где Иван Авдеич?

– Вышел куда-то.

– Я покажу, где помыться. А ты зови Ильина и Завалишина. Будем ужинать.

Синцов пошел вместе с Таней, но в это время затрещал телефон, и Рыбочкин крикнул вдогонку:

– Товарищ капитан, вас!

Синцов вернулся и, беря трубку, кивнул Рыбочкину:

– Сходи, покажи!

«Девятый на проводе», – услышала Таня, выходя вместе с Рыбочкиным, громкий и, как ей показалось, встревоженный голос Синцова. Услышала и подумала: «Неужели его куда-нибудь вызовут?»

Синцова никуда не вызвали. Когда Таня вернулась, все уже сидели за столом и ждали ее.

– С легким паром! – сказал Завалишин, усаживая ее между собой и Ильиным, напротив Синцова.

Она кивнула и улыбнулась Завалишину. У пего было такое же заспанное доброе лицо, как и тогда, в прошлый раз, и те же очки, с одним треснувшим посередине стеклом.

– У вас, можно сказать, настоящая баня. Я даже голову вымыла.

– Настоящую баню для всех и вся подготовим, когда с фрицами закончим, – сказал Ильин, – а пока кто как ухитряется, в зависимости от обстановки и характера. Иван Петров, например, – он кивнул на Синцова, – каждое утро до пояса снегом, а Рыбочкин если через день за ушами потрет – и на том спасибо!

– Ладно тебе! Я его и так сегодня расстроил. – Синцов взял флягу и налил Рыбочкину первому.

Сначала выпили за главное сегодняшнее событие – за пленение Паулюса, а потом, как выразился Завалишин, «за трофей нашего батальонного масштаба». Рыбочкин, обращаясь к Тане, порывался рассказать на высоких нотах, как действовал при этом командир батальона, но Синцов не дал, так махнул на него рукой, что Рыбочкин на полуслове замолчал. Тане даже стало жаль его: после того, как она слышала выговор, полученный им от Синцова, ей показалось, что Рыбочкин хотел, превозмогая обиду, из принципа отдать должное совершенному без его участия подвигу капитана, а ему не позволили и снова обидели. Она вообще была полна добра к этим людям, которые, как ей казалось, каждый по-своему любили человека, к которому она пришла.

– А теперь выпьем за Таню, – вдруг сказал Синцов, поглядев ей прямо в глаза. – И вы все выпейте за нее, ребята, потому что я ее очень люблю.

И кто-то сказал что-то еще, пока он смотрел на нее, и, кажется, все выпили, и она тоже выпила, не поглядев в кружку, и, пошарив по столу, взяла сухарь и закусила, и сухарь очень громко хрустнул на зубах.

А Синцов все еще смотрел на нее. И лицо у него было молодое и веселое. И она не могла вспомнить, говорил ли он когда-нибудь при ней «ребята» тогда, в сорок первом, в окружении. У нее вдруг навернулась слеза от мысли: почему они не встретились с ним раньше, до Николая, до войны, до всего, что было потом в ее жизни?

– Ты чего? – спросил он и, дотянувшись рукой через стол, мягко, пальцем, смахнул у нее со щеки слезу.

Она ничего не ответила. Она не понимала, что пришедшая ей в голову мысль была глупой и несправедливой. Ей искренне казалось, что тогда, семь лет назад, еще никого не встретив и ни на кого не потратив своих чувств, она была богаче, чем сейчас. Ей не приходило в голову, что тогда, в свои девятнадцать лет, она была гораздо бедней, чем сейчас, когда ей двадцать шесть и когда она сидит напротив него здесь, на войне.

- 108 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться