Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 104 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Наша работа, – кивнул Синцов. – Трое было, один – офицер.

– В общем ясно, – сказал Кузьмич, – что довели их вчера до ручки. Переведи ему: раз сдался – гарантируем ему жизнь согласно условиям капитуляции.

– Он говорил, что имеет при себе условия капитуляции, он их знает, – сказал Завалишин.

– А раз знает, мы ему немного погодя радиорупор дадим. Пусть объяснит своим солдатам и офицерам, кто у него еще живой остался, что сидит в плену и им того же желает.

Пока Завалишин переводил это немцу, Кузьмич прислушивался к разговору Туманяна с Пикиным по телефону.

– Ну, чего там?

– Пикин приказал трубку не класть, пока со штабом армии не переговорит.

Кузьмич снова повернулся к Завалишину:

– Какой его ответ?

– Говорит, что раз он отрезан от своей дивизии, то его приказы недействительны, в командование ею вступил начальник штаба. И что попал к нам в плен – говорить по радио отказывается. Если мы считаем нужным, пусть мы сами и сообщим.

– А сколько у него людей в дивизии на сегодня в точности осталось? Навряд ли ответит, но, на всякий случай, спроси. Известно это ему?

Немец отрицательно мотнул головой.

– Скажи ему, – обратился Кузьмич к Завалишину, – что больше спрашивать про это не буду, пущай остается при своей присяге. Скажи: добьем к завтрему всю его дивизию и сами, без него, узнаем, что у них было и чего не стало.

Немец выслушал и пожал плечами. В выражении его усталого, но тщательно приведенного в порядок лица было что-то отрешенное: он перешел черту и за ней, за этой чертой, кажется, уже не думал о судьбе своей дивизии.

– Артемьев, ты, я видел, с «Казбеком» ходил, предложи ему.

Артемьев вынул пачку и протянул немцу.

Немец отрицательно качнул головой и что-то сказал Завалишину.

– Он не курит.

– Ко всему некурящий. – Кузьмич еще раз взглянул на немецкого генерала, отвернулся, сказал, обращаясь ко всем, кто был в землянке: – Перед той войной служил я сверхсрочную в драгунском полку. А шефом у нас был его высочество кронпринц Фридрих-Вильгельм. А наш эскадронный, между прочим, тоже был немец, Гарденберг. И был такой случай: в одно лето этот Фридрих-Вильгельм сделал через границу поездку в наш полк верхом. Мы в Царстве Польском у самой границы стояли. Был смотр, и как сейчас помню его личность: длинный, как жердь, форма гусарская, а сам конопатый, словно мухи на нем сидели. Когда мимо ехал, глаза на нас лупил, – Кузьмич кивнул в сторону немца, – как этот сейчас. Здоровался с нами по-русски. А после смотра приказал раздать рядовым по целковому, а старшим унтер-офицерам – по пять. Так что мне пятерка от него досталась. Он с какого года, спроси, – снова кивнул Кузьмич на немецкого генерала.

– Тысяча восемьсот восемьдесят седьмого, – перевел Завалишин.

– А я с восемьдесят шестого, – сказал Кузьмич, – можно сказать, погодки. – И, словно вдруг перестали существовать и этот немецкий генерал, и все окружающие, надолго задумался над чем-то, чего, наверное, нельзя было высказать вслух.

– Пикин вас к телефону, – нарушил тишину голос Туманяна.

Кузьмич с усилием поднялся и, подволакивая ногу, мягко ступая разбитыми валенками по полу блиндажа, пошел к телефону.

– Спасибо, – сказал он в трубку. – Ясно. – И еще раз повторил: – Ясно, что немедленно! Нам тут с ним христосоваться самим время нет. – И, положив трубку, спросил у Туманяна: – Без своего комбата полдня обойдешься? Можешь ему в награду отпуск дать?

– Если прикажете, за него Ильин останется, – сказал Туманян.

Кузьмин повернулся к Синцову:

– В армию к начальнику штаба генералу Серпилину пленного лично доставишь. На моей машине и с двумя автоматчиками, с теми, с которыми брал его.

– Я языком не владею, товарищ генерал, всего сотню слов знаю, – признался Синцов, хотя боялся, что напоминает об этом во вред себе. Могут перерешить и послать Завалишина.

– А ты вези и молчи. С него допросов снимать нам аккурат не ведено. И он пусть помолчит, подумает. Есть об чем. Еще в ту войну небось в господах офицерах был, академии кончал – сперва Вильгельму: «Ваше императорское!», потом Гитлеру: «Хайль!», и вдруг к бывшему унтер-офицеру драгунского полка в плен! Как это понять?

– Перевести ему? – спросил Завалишин, заметивший, как напряженно вслушивался немец в знакомые слова.

– Переводи, что отвезут в штаб армии. А все другое-прочее не для его ушей.

Завалишин перевел. Немец, который встал и продолжал стоять с тех пор, как встал Кузьмин, вдруг быстро и озабоченно сказал что-то Завалишину.

– Просит, чтобы ему была обеспечена безопасность.

– Давайте выводите его, – ничего не ответив на это, сказал Кузьмич, обращаясь сразу к Артемьеву и Завалишину. – А ты, – обернулся он к Синцову, – обожди. Догонишь. – И, когда Артемьев и Завалишин вышли с немцем, посмотрев в глаза Синцову, спросил: – С начальником штаба армии лично знаком?

– Был знаком.

– А я помню, что знаком, – сказал Кузьмич. – Я тебе от него привет передавал. Из окружения вместе с ним выходил, так?

– Так.

– Вот ты и доставь ему немца! – Он обнял и поцеловал Синцова. – А мы тут обратно воевать начнем. А ты не спеши. И обедом начальник штаба угостит – пообедай. И водки предложит с ним выпить – выпей. Заслужил. И к ночи будь, потому что свыше этого отпуска тебе дать не вправе. А замполиту скажи, чтоб теперь же, зараз реляции на бойцов готовил. Если к вечеру сочинит, завтра же всем до единого «Отвагу» вручу!

– Ну и везучий же ты, черт! – сказал Синцову Артемьев, когда немецкий генерал уже был усажен в машину между двумя автоматчиками. – Если б мне кто-нибудь до войны сказал, что Ванька Синцов возьмет в плен немецкого генерала, я бы со смеху помер! Ты не обижайся, но, ей-богу, до сих пор в голове не укладывается! И завидую, конечно! Вот так! – Он провел пальцами по горлу, широко улыбнулся, и у Синцова отлегло от сердца – пропал неприятный осадок от первых слов Артемьева.

Он простился, сел рядом с водителем и поехал, первое время с усилием заставляя себя не оглядываться на немца и продолжая испытывать удивление перед тем, как неожиданно и просто все это произошло.

Что немцы, сидевшие в развалинах этого дома, отрезаны от остальных. Синцов почувствовал еще вчера поздно вечером, когда солдаты убили троих, вылезших из развалин. Договорились с артиллеристами, что они к утру подтянут две батареи на прямую наводку и еще раз как следует дадут по развалинам, – может быть, немцы не выдержат и сдадутся без боя. За последние дни уже несколько раз так бывало. Но все же огонь огнем, а решили ночью, заранее прощупать подходы к развалинам на случай, если артиллерия дела не решит.

Нащупывая подходы, разведчики напоролись на яму посреди улицы. Доложили, что яма какая-то странная, вроде бы с лазом… Синцов пошел туда сам. Прикинул на местности и подумал: а не тот ли это самый, не доведенный до конца, пробитый снарядом подкоп? Лаз расчистили и нашли в нем вмерзшие в землю остатки тел двух саперов, которые были в голове хода в момент, когда его пробило.

С этого все началось ночью, а на рассвете после разведки, в которую Синцов сначала сползал вдвоем, пролезли через ход в развалины уже вдесятером. И, застигнутые врасплох, немцы сдались без единого выстрела.

Все это до сих пор как-то не умещалось в уме. Сколько, бывало, трудов и крови стоил какой-нибудь «язык», сколько людей из-за него лишались жизни! А тут взяли генерала и пять офицеров, не говоря уже о солдатах, и даже волос не упал ни с чьей головы. Вот уж действительно удача!

Артемьев сказал откровенно: не ожидал! «Ясно, не ожидал, я сам не ожидал. А вот взял. Ей-богу, честное слово, взял», – Синцов даже улыбнулся собственным мыслям и подумал, что хорошо бы поскорей увидеть еще раз маленькую докторшу Таню Овсянникову и рассказать ей о такой редкой удаче. Почему вспомнил о ней? Потому что когда-то скитались вместе в окружении и она больше чем кто-нибудь поймет тебя? А в общем, ерунда, не поэтому. Просто хочется увидеть ее. В конце концов еще не вечер жизни – всего тридцать лет…

Ему снова захотелось повернуться и посмотреть на немецкого генерала: какое у него сейчас выражение лица?

Но, несмотря на все свое хорошее настроение, удержался и только весело спросил сидевших сзади автоматчиков:

– Как там немец, ребята? Не ерзает?

– Не-е, смирный, – сказал один из автоматчиков, и в голосе его была снисходительность. – Может, дать ему закурить?

– Ему уже предлагали – он некурящий.

– А может, он пьющий? У меня во фляге есть немного. А он все время щекой дергает, видать, знобит его.

– Ничего, скоро доедем до места, там, найдут нужным, дадут, – сказал Синцов. – Только следите, чтоб он у вас там не глотнул какую-нибудь пилюлю – и на тот свет!

– У нас не глотнет! – откликнулся второй автоматчик. – Он у нас крепко зажатый.

– А как вы считаете, товарищ капитан, – помолчав, спросил первый, – будет нам всем, например, сегодня награда?

– Это как наверху скажут, – строго ответил недовольный вопросом Синцов.

– А мы не про то, что наверху скажут, – рассмеялся автоматчик, – мы про то, за чем недалеко ходить! Будет от вас старшине приказание нам перед отбоем двойную норму дать по такому случаю?

– А вы как думали?

– А мы так и думаем.

– Значит, как в воду глядите!

Синцов довольно потянулся: самому хотелось сегодня выпить. Выпить, согреться, накрыться полушубком и проспать подряд так часов двенадцать или больше, сколько поспится. Подумал об этом и усмехнулся несбыточности своего желания.

«Дать тебе медаль может и командир дивизии, дать орден – командующий армией… А твердо обещать тебе, комбату, что ты, находясь не в госпитале и не во втором эшелоне, а у себя в батальоне, на передовой, проспишь двенадцать часов подряд, – этого тебе на войне не может обещать и сам господь бог».

– Зайдите сперва один. – Адъютант кивнул на дверь, из которой вышел.

Синцов, сидевший вместе с немцем в адъютантской у Серпилина, увидел, как немец тоже поднимается, и сказал ему:

– Вартен! Зетцен зи зих![11] – и один вошел к Серпилину.

– Товарищ генерал, по приказанию командира Сто одиннадцатой дивизии генерал-майор Инсфельд, командир двадцать седьмой немецкой пехотной дивизии, в штаб армии доставлен.

Когда Синцов вошел и, закрыв за собой дверь, вытянулся у порога, Серпилин стоял у стола, опираясь на него пальцами левой руки. Убрав со стола руку, он чуть заметным движением плеч подчеркнул, что принимает рапорт. Лицо у него было такое, что Синцову показалось: Серпилин его не узнал.

– Благодарю, – сказал Серпилин все с тем же удивившим Синцова неподвижным, неузнающим выражением лица, сделал два шага навстречу и протянул руку: – Здравствуй, Иван Петрович, вот ты какой стал!

– Что, сразу не узнали, товарищ генерал?

– Из дивизии позвонили, доложили, кто сопровождает. А так, пожалуй, не узнал бы.

– Переводчик явится через пять минут, – сказал за спиной Синцова адъютант.

- 104 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться