Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 102 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Помню, а что? – спросил Синцов, предчувствуя недоброе.

– Немцы повесили. Она связной от нас ходила.

Синцов подумал о Маше, попробовал отбросить эту мысль и не смог. Когда будут рассказывать про такое, наверное, сколько бы лет ни прошло, всегда будет вспоминать про нее.

Он молчал, и Таня, поняв, отчего он молчит, тоже шла и молчала, пока он не заговорил сам.

– Когда оставили вас там, несколько раз потом вспоминали с Золотаревым, как вы просили наган у вас не забирать…

– Они тогда никого не тронули. Обыскали дом и дальше поехали. А если бы наган нашли… Вы тогда правильно сделали, что меня не послушали.

– А этого уж я знать не мог, – сказал Синцов. – Это я только теперь знаю, что правильно вас не послушал. А могло оказаться, что и неправильно. Что это вас к немцам вдруг загнали?

– Просто под руку попалась. Разыскивали, кто из врачей по-немецки объясняется, и я сдуру напросилась. Но это временно. Я завтра уже там не буду. Пусть для этого кого-нибудь другого найдут, а не меня.

– Немецкому там, в тылу, научились?

– Я еще в школе хорошо училась. И в институте, кроме латыни, был немецкий. И в тылу тоже, конечно. Я в городской больнице полгода медсестрой работала. У нас там гебитскомиссар был немец. Да и не только он… – Она замолчала, и Синцов почувствовал, что ей не хотелось говорить обо всем этом.

А ему, наоборот, хотелось рассказать ей, как все было тогда дальше: и как он шел с Золотаревым, и как его ранило, и про плен, и про бегство. Может быть, даже про Люсина, да, и про Люсина. Хотелось рассказать обо всем именно ей, потому что при ней все это началось. Наверное, поэтому.

– По-моему, подходим, – сказал он.

– Да, – сказала она, – только завернем сейчас за эти развалины.

Вход в подвал был закрыт двойным мерзлым брезентом. Внутри, за брезентами, у самого выхода горела коптилка. Один из автоматчиков спал, уронив голову на плечо. Другой сидел, положив автомат на колени дулом в глубину подвала, мгновенно вскинул автомат на вошедших, но, увидев Таню, Синцова и солдат, успокоенно улыбнулся:

– Все же не обманули нас, товарищ военврач, – и стал расталкивать заснувшего товарища.

Синцов потянул ноздрями воздух. Из глубины, оттуда, где вдали светила вторая коптилка, несло тяжелым больничным смрадом.

– Кто у них старший? – спросил Синцов у Тани.

– Главный врач, обер-арцт, я говорила с ним.

– Позовите, – сказал Синцов автоматчику, который только сейчас наконец разбудил своего товарища.

– А которого, товарищ военврач, – спросил автоматчик у Тани, – который все к вам подходил, бормотал?

– Да.

– Он и к нам подходил, чего-то бормотал, а чего – непонятно. Я от греха показал, чтобы на три шага не приближался!

– А я просто крикну. – Таня крикнула по-немецки: – Герр обер-арцт, коммен зи шнелль цу унс![4]

И сразу шагах в тридцати отозвался голос:

– Гляйх, айн аугенблик![5]

– Шнеллер, герр обер-арцт…[6]

– Товарищ капитан, – сказал автоматчик, – разрешите идти: до утра не явимся – дезертирами посчитают.

– Я уже объяснила про вас товарищу капитану.

– Куда идти, знаете?

– Заходил сержант, объяснял. Не заблукаем, – весело сказал автоматчик и повернулся к Тане: – Счастливо оставаться, товарищ военврач.

Второй ничего не сказал, хмуро поправил автомат и протер рукой заспанные глаза.

– Разрешите идти, товарищ капитан?

– Сейчас пойдете, – сказал Синцов. – Кто из вас предлагал военврачу весь госпиталь перебить? Вы? – обратился он к заспанному автоматчику.

– Так он в шутку, товарищ капитан, – сказал другой, веселый солдат, который все время один только и разговаривал.

– Я его, а не вас спрашиваю. Вы?

– Я.

– Был у меня один солдат, – сказал Синцов. – Послал его пленных сопровождать, а он поставил их в затылок друг другу – и в упор из винтовки в спину заднего. Тоже, возможно, считал, что шутит: хотел узнать, сколько людей одна пуля пробьет. Узнал, но до ночи не дожил. По суду… Понятно?

– Понятно. – Автоматчик продолжал враждебно, хмуро смотреть на Синцова.

– А хочешь больше фашистов убить – в снайперы иди. А не в конвоиры.

– Так они ж звери! – вдруг с истерической нотой в голосе, с всхлипом выкрикнул автоматчик и дернулся всем телом, как припадочный.

– А ты человек?

– Я человек.

– Ну и будь человеком. Можете идти, – сказал Синцов. И когда они оба вышли, сказал Тане про того, что дергался: – Почти с ручательством – из бывших уголовников. Любят рубахи на себе драть до пупа и пленных стрелять. Было у меня один раз пополнение из таких – десятка полтора. Часть – ничего, а остальные – истерики, жестокая дрянь, вроде этого.

– Герр капитан, их бин обер-арцт,[7] – на два шага не дойдя до Синцова, вытянулся перед ним худой, как щепка, немец-врач.

– Можете ему перевести? – спросил Синцов Таню.

– Могу.

– Переведите. Я представляю командование дивизии, в распоряжении которой вы находитесь.

Немец, когда Таня перевела, хотя уже и так стоял вытянувшись, вытянулся еще напряженней.

– Задаю вам вопрос: нет ли у вас в госпитале здоровых офицеров и солдат, которых вы прячете?

Он дождался, когда Таня перевела, понял, что немец хочет сразу ответить, но остановил его.

– Второй вопрос: нет ли у вас в госпитале оружия?

И снова остановил немца.

– Если есть здоровые, пусть выйдут и сдадутся. Если есть оружие – принесите. Если потом найдем сами – будете расстреляны. Все перевели? – спросил Синцов у Тани, еще раз остановив немца рукой.

– Все.

– Теперь пусть отвечает.

– Никто из нас не имеет оружия, – сказал немец. – У нас нет здоровых. У нас нет легкораненых. У нас только тяжелораненые и обмороженные.

Таня перевела то, что говорил немец, но, еще прежде чем она перевела, Синцов почувствовал, что этот шатающийся от усталости и голода немецкий врач говорит правду. И, несмотря на свое беззащитное положение, говорит ее, сохраняя чувство собственного достоинства.

– Скажите ему, что мы завтра окажем им всю помощь, на какую способны.

– Я уже говорила ему это.

– Еще раз скажите.

И когда Таня перевела и немец сказал: «Данке шен»,[8] – Синцов кивнул и сказал, что немец свободен и может идти к своим раненым.

Немец выслушал, повернулся через левое плечо и пошел в глубь подземелья.

– Не знаю, как будет решать санчасть армии, – сказал Синцов, – а я своему командиру дивизии теперь же, ночью, доложу. – Он с силой втянул в ноздри тяжелый воздух. – Это подземелье кладбищем пахнет.

– Да, там страшно, я туда ходила, – сказала Таня.

Синцов посмотрел на нее, понимая, что как бы ни хотелось забрать ее отсюда, думать об этом не приходится, и обратился к Ивану Авдеичу:

– Старший сержант, останетесь здесь с бойцами и с военврачом до восьми утра. Если из санчасти явятся раньше, сменитесь раньше.

– Они гораздо раньше придут, не могут не прийти. Они же знают. – Таня сказала это не столько Синцову, сколько трем солдатам, старому и двум молодым, по лицам которых было слишком хорошо видно, какой не сахар для них это дежурство.

– Думаю, еще увидимся. – Синцов пожал Тане руку и помимо воли вложил в эти расхожие слова такую силу надежды, что она не могла не почувствовать этого… Сказал, повернулся и, выйдя, услышал, как кто-то вышел за ним.

– Разрешите проводить? – обиженным голосом спросил в темноте Иван Авдеич.

– Оставайтесь, сам дойду, – сказал Синцов и добавил то, что хотел сказать еще раньше, но не считал возможным при других: – Не обижаетесь на меня, что оставил вас тут с нею?

– Свои люди, сочтемся, товарищ капитан.

Входя к себе в подвал. Синцов услышал конец оборвавшегося при его появлении разговора.

– Меня бы разбудил или сам сходил бы, – сердито сказал Ильин.

– А я и хотел, – тоже сердито сказал Завалишин, – но наш двужильный сам попер.

«Наш двужильный» для Синцова не было новостью. Знал, что за глаза называли так. Называли еще и верблюдом. Знал и не обижался. И сейчас, войдя, даже не стал делать вид, что не слышал.

– Ладно тебе, Ильин, ругать Завалишина. Лучше распорядись насчет чарки. Обмоем все же мое капитанство.

36

На Донском фронте уже пятые сутки происходило то, что потом немецкие военные историки назвали «последним актом трагедии 6-й армии».

Артемьев участвовал в этом последнем акте в качестве заместителя командира 111-й стрелковой дивизии. Дивизия вместе с другими нашими частями добивала так называемую северную группу немцев, окруженную в заводском районе Сталинграда. За спиной, южнее, слышалось все удалявшееся громыханье боев в центральной части Сталинграда – там сопротивлялись главные силы 6-й армии, но и здесь, в северной группе, судя по силе отпора, у немцев еще оставались в строю десятки тысяч человек.

За эти пять суток Артемьев как нельзя лучше сработался с Кузьмичом. Начало их отношений облегчила откровенность Кузьмича, в которой, казалось бы, не было прямой необходимости: ну, пришел к тебе в дивизию заместитель и пусть служит, как положено. Но, видимо, Кузьмич испытывал потребность в такой откровенности.

– После конца боев в госпиталь лягу раны лечить. Не слыхал, не говорили? – спросил он, посадив напротив себя Артемьева.

– Не слыхал.

– Выходит, правильные люди Пикин и Бережной: сказал, чужим не говорить – и не сказали. А ты чужой был – глаз начальства! А теперь свой, теперь и ты знать обязан. Что после госпиталя не располагаю вернуться на фронт – ложь! Располагаю! Но на этой дивизии – крест, на ней меня ждать не будут, не знают, на сколько уйду и какой потом буду. Так что об том, как со мной сработаться, головы не ломай. С Пикиным ищи, как сработаться. После меня он в комдивы выйдет, с ним тебе и служить. А мне, старику, раз пришел – помоги. За этим тебя и дали. Со всей душой, как дело требует. А где без души поступишь, там и дружба наша врозь. Собрались мы тут в дивизии с Никиным старики, он еще дюжий, но и ему шестой десяток. А ты молодой. Это хорошо. Я как привык? Я привык приказ отдать, а потом начштаба – на месте, а я – к исполнителям, как приказ исполняют? Говорят, теперь по-другому командовать думают. Но я пока этого еще мало вижу, только слышу про это. Ты академик, тебе видней. А я считаю, что другого, лучшего пока не придумано. А вывод какой? Вывод мой такой: где я при своем здоровье не достану – там ты моя рука. Я передний край люблю своей рукой щупать, там ли он есть, как мне в трубку доносят. Понял?

– Понял, – сказал Артемьев. – Надеюсь, упрекнуть меня в робости не дам повода.

– Не так понял, – поморщился Кузьмич. – Не об робости речь. А об том, чтоб где меня привыкли видеть, там и тебя видели. А особенно у Колокольникова в полку. Был, говорят, хороший комполка, а мне достался как пуля на излете. В донесениях путает и пьет по ночам. Без этого уже не может с утра храбрым быть. Чего с человеком не бывает! Говорят, и железо устает. Снимать сейчас жаль, а подменять собой – тебе придется. Такая уж ваша судьба, заместительская. Полком командовал?

- 102 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика