Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 95 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Да, – вдруг сказал Серпилин, случайно поглядев в сторону и увидев всего в трех метрах от них торчавший изо льда хвост стабилизатора неразорвавшейся мины. – Вот она, шестая. Наша с вами несостоявшаяся братская могила.

Кузьмич посмотрел на мину и ничего не ответил. Он стоял рядом и тревожно наступал на ногу, пробовал ее там, внутри валенка.

– Что? – спросил Серпилин.

– Разбередил малость, когда падал, – поморщился Кузьмич, – поторопил фриц.

– Поехал. Не провожайте. Пусть ваш адъютант проводит, – решительно сказал Серпилин, пожал руку Кузьмичу и, не поворачиваясь, пошел к своей «эмке».

– А мы с Ченцовым было подумали, убило вас, – сказал ординарец Птицын, когда Серпилин подошел к машине.

«Неужели и меня так же от страха перекосило?» – поглядев на него, подумал Серпилин и полез в машину.

Шофер, ничего не говоря, нажал стартер. Каждый переживал по-своему; этот спешил уехать.

– Смотрим, дым растаял, а вы не встаете, – сказал Птицын. – Уже побежали было, а вы поднялись, мы и не подошли.

– Ну и правильно, – сказал Серпилин.

– Не пущу вас больше одного ходить, – сказал Птицын. По лицу его было все еще видно, как он перепугался.

Отъехав полкилометра, увидели шедшую навстречу «эмку». «Эмка» остановилась, и из нее вылез Бережной.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – сказал Бережной. – Спешил, думал вас в полку нагнать. Пикин, черт его дери, не сразу сказал мне. Можно вас обнять?

– Ты что, меня за девицу считаешь? – улыбнулся Серпилин.

– А их-то я сроду не спрашивал, – сказал Бережной, уже обнимаясь с ним.

Потом, отпустив и понизив голос, спросил:

– Федор Федорович, можешь сказать на откровенность, ради чего приехал? Отстранять его или оставлять?

– Не понял вашего вопроса, товарищ полковой комиссар, – сказал Серпилин громко и строго, и только в уголках его прищурившихся глаз была видна усмешка, менявшая смысл ответа.

– То есть могу считать, что такого вопроса больше нет? Правильно понял?

– Вы правильно меня поняли, товарищ полковой комиссар, – подтвердил Серпилин и добавил: – Прощай, Матвей Ильич, еду. Времени совершенно нет.

– Все торопимся, торопимся, – сказал Бережной. – Хорошо хоть на дороге поймал тебя. Как на грех, свое начальство на голову свалилось!

– А я тебе это начальство как раз и привез, – сказал Серпилин. – Имел приятную беседу по дороге…

Бережной вопросительно посмотрел на него, но Серпилин ничего не добавил. Только спросил:

– А где он?

– За мной едет.

– А куда?

– Куда сам захочет. Во все три полка, заявил, должен попасть сегодня.

– Да, быстрый, – сказал Серпилин. – Прощай. Окончательно некогда.

– Все торопимся, торопимся… – еще раз сокрушенно повторил Бережной, пока Серпилин садился в «эмку».

Только разъехались, как сзади послышались новые разрывы мин. Серпилин на ходу открыл дверцу и, нахмурившись, посмотрел назад. По расположению Цветкова опять били немецкие шестиствольные, только левей, чем в первый раз.

Серпилин захлопнул дверцу и через сотню метров, только что миновав развилку, где, как ему объяснил по пути сюда офицер связи, вправо уходила дорога к Туманяну, увидел еще одну «эмку», ехавшую навстречу.

Почти все переднее сиденье в ней рядом с шофером заполнял белый полушубок, и, пока «эмки» разъезжались, Серпилин видел лицо Бастрюкова – крепко сжатые губы и напряженно, безотрывно смотревшие вперед глаза.

«Сделал вид, что не заметил меня, – подумал Серпилин. – Интересно, куда он сейчас поедет: к Туманяну или к Цветкову?» И, повернувшись, посмотрел назад. «Эмка» с Бастрюковым остановилась на развилке и повернула к Туманяну. На горизонте, у Цветкова, на бледном небе еще плавал дым от недавних разрывов. «Может, его этот залп напугал?» – подумал Серпилин, вспомнив напряженные глаза Бастрюкова.

Сказав Бережному, что времени окончательно нет, Серпилин немного покривил душой в пользу Пикина. Выкроить полчаса на обед все равно где-то надо, а Пикину это уже обещано.

Пикина он застал стоящим у телефона, можно сказать, навытяжку, как будто мимо него знамя проносят. Значит, вскочил по случаю какого-нибудь выдающегося донесения – есть у него такая привычка.

Увидев Серпилина, Пикин покосился, но позы не переменил.

– Соединились! – сказал он, прикрывая трубку рукой и продолжая слушать.

– Есть донести командующему… есть донести… – И прервал сам себя: – А начальник штаба армии рядом со мной находится. – И передал Серпилину трубку.

– Товарищ генерал, – услышал Серпилин счастливый голос Кузьмича. – Только что донесение получил: Цветков с Шестьдесят второй соединился! Сейчас сам иду туда с Бережным.

Серпилин сказал «поздравляю», потом вспомнил о словах Батюка, поздравил еще и от его имени и положил трубку. И, когда положил, почувствовал непреодолимое желание посмотреть своими глазами, как и где соединились с Шестьдесят второй. Но усилием воли удержал себя, подумав о других делах, более необходимых сейчас, чем его личное присутствие там, где соединились с Шестьдесят второй.

– Обед готов, – сказал Пикин, – думаю, что по такому случаю…

– По такому случаю придется обед отставить, – сказал Серпилин. – Раз немцев надвое разрезали, будем теперь, согласно планам, на север поворачивать… Наметки, конечно, уже есть, но наметки наметками, а работы у меня сейчас будет…

Он не договорил: Пикину все это и так должно быть понятно.

– Так и не поговорили, – вздохнул Пикин.

– Ошибаешься. Разговор все же к тебе есть, хотя и короткий. Когда был у Цветкова, нас с комдивом чуть «ванюшами» не накрыло. Но не в нас суть, а в том, что обратно ехал – опять залпы. Видимо, не все перед собой разведали, не все засекли.

– Всего не засечешь, – сказал Пикин.

– Но стремиться к этому надо. А я такого стремления пока у вас не вижу. Если б ваша артиллерийская разведка получше работала, возможно, уже доискались бы до этих «ванюш», вывели их из строя… А не способны вывести сами, дали бы наверх заявку на тяжелые калибры. Начальство, конечно, больше любит тех, кто у него меньше просит. Но это еще не вся доблесть, чтоб тебя начальство любило.

– А я любви начальства не ищу, – обиженно сказал Пикин.

– Не ищешь, а выходит так, словно ищешь! Конечно, сегодня, раз соединились, считается, что вы именинники! Но на будущее учти. И командующий артиллерией пусть учтет. И комдив. Передай обоим мое недовольство.

– Слушаюсь.

Серпилин посмотрел на вытянувшееся лицо Пикина.

«Ничего, съест! А вот такую обиду – чтоб не от тебя узнал, как все решилось в дивизии, – наносить ему нельзя. Это другое дело!»

– Про то, о чем говорил мне по телефону, принято решение пока оставить у вас все, как есть. И в замы по строевой дать от нас Артемьева. А теперь, когда уже принято, скажи, как считаешь лично ты?

– Не знаю, как Кузьмич при своем здоровье довоюет, – сказал Пикин, – но лично я принять от него дивизию в такую минуту был бы не рад.

Серпилин посмотрел ему в глаза и крепко стиснул руку – и за то, что сказал, и за то, как сказал, и за то, что остановился на этом, не стал больше ничего спрашивать.

Всю обратную дорогу Серпилин перебирал в памяти то уже заранее обдуманное и частично обговоренное, что предстояло делать по армии в связи с новой обстановкой: после рассечения немцев на группы – северную и южную.

Конечно, чего от себя прятаться, – рад, что все-таки не какая-нибудь другая, а именно бывшая твоя дивизия первой соединилась сегодня! И, снова вспомнив о ней как о своей, увидев огорченное лицо Бережного, повторявшего «все торопимся, все торопимся…», и лицо Пикина, по сути сказавшего то же самое, что и Бережной: «Так и не поговорили…»

Оба, конечно, правы. А хотя – и правы и не правы. Когда жили вместе, в дивизии, тоже торопились и не все друг другу договаривали – сил не хватало. И так оно и будет всюду и со всеми, где бы и с кем ни служить, до самого конца войны. Будем и торопиться, и не договаривать, и жалеть потом, и снова торопиться, и снова не договаривать…

34

Казалось бы, вчерашний день был из тех, что вовек не забудутся. Но вслед ему пришел сегодняшний, насквозь проведенный в бою, и с первых же его минут Синцову некогда было думать ни о чем вчерашнем – ни о Бутусове, ни о Тане, ни о смерти жены, ни о встрече с Артемьевым, ни об этом немце, из-за которого их с Чугуновым чуть не убило ночью там, возле танка.

Шел бой, и некогда было думать о вчерашнем. Тем более что когда после артподготовки сразу рванули вперед, всем уже казалось: вот-вот соединимся с Шестьдесят второй, и не где-то, а именно здесь. В батальоне все утро толклось начальство. Артемьев, правда, вскоре исчез: вдруг вызвали в штаб армии; а остальные схлынули только к середине дня, когда дальнейший успех наметился левей, в полку у Цветкова. Туманян тоже с утра был в батальоне, а потом, вернувшись в полк, нажимал по телефону и ругался так, словно сам не знал, как это бывает: сперва рванули, а потом застопорилось. А по сути, ревновал к соседу, что Цветков раньше соединится, – и жал! Когда-то говорили про Туманяна, что жать не умеет! Ничего, научился! Эта наука такая: пока силенок много, выдерживают характер, а когда людей остается кот наплакал, а название прежнее – полк, понемногу каждый привыкает: тебя жмут – и ты жмешь и требуешь от людей, когда они уже и так на грани невозможного.

Сегодня Синцов и сам понервничал. Чугунова обидел – крикнул по телефону: «Где сидите? Случайно, не позади меня?» – и услышал в ответ: «Приходите, поглядите». Правда, после этого характера хватило прийти и поглядеть. По дороге чуть богу душу не отдал, а потом было стыдно смотреть в глаза Чугунову.

Но как ни хорош Чугунов, однако и у него в роте после двенадцати часов продвижения не было. С ходу всунулись в глубину немецких позиций, а дальше – ни двинуться, ни повернуться.

Потом уже, в четвертом часу, Чугунов наконец занял на правом фланге отдельно стоявшие развалины, из которых сильнее всего били пулемет. Но этому успеху тогда не придали особого значения, только заметили, что немецкий огонь как будто и слева стал послабее. Так и не успели понять, что случилось, когда вдруг совсем близко, в трехстах метрах, над следующими развалинами увидели красный флаг.

Так стремились к этому все последние дни, а соединение все же произошло неожиданно! Увидели флаг, поднялись, рванулись прямо к нему и потеряли еще двух человек: слева ударил немецкий пулемет. Разозлились, ослепили этот пулемет огнем, подползли и забросали гранатами всех, кто там был.

А потом в открытую, как будто уже ничего не могло произойти, рывком пробежали оставшиеся полтораста метров до развалин с флагом. И действительно, ничего не произошло: немцы не стреляли – или отошли, или тот закиданный гранатами пулемет был у них здесь последним. Над этим уже не думали. Мысль была о другом – о том, что соединились.

В развалинах с флагом, когда добежали до них, было всего семь человек: командир взвода – сержант, пять его бойцов и политрук. В их лице и заняла 62-я армия те последние, с той, с их стороны, развалины одновременно с Чугуновым, взявшим другие последние, с этой, с нашей стороны.

- 95 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться