Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 78 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– А кто тебя просит? – сказал Захаров. – Но ты для пользы дела все равно должен найти общий язык с командующим и сам знаешь это. Объяснять тебе, что ли? Маленький? Найди форму, чтобы выйти из этой свары. Раз ты умный, ты и найди.

– Извини, – сказал Серпилин, – но меня учишь тому, чего сам не делаешь.

– Неправда! Когда дело требует, делаю! Наступаю на горло собственной песне. Неправду говоришь и знаешь, что неправду. Подумаешь, обиделся – колхозником его назвали!

– На колхозника-то я не обиделся, да в одном колхозе с Батюком тяжело состоять.

– Ладно, – сказал Захаров. – К чему пришли в итоге?

– К тому, что найду общий язык. Еще раз.

– Говоришь – еще раз, а намекаешь – в последний? Так тебя понимать?

– Нет, не так. – Серпилин вздохнул. – Еще раз, еще раз, еще много-много раз. Сколько раз потребуется, столько и найду. За счет своего самолюбия. Но не за счет чужой крови – этого не обещаю.

– А я с тебя таких обещаний не беру. Подлец был бы, если б обещал.

– А вот это уж не мне, а Батюку объясните.

Он думал, что Захаров в ответ на эти слова разозлится, вскипит – это с ним бывало, – но Захаров не разозлился и не вскипел, а рассмеялся, вспомнив, как час назад схлестнулись с Батюком. Даже голос оба потеряли.

– Пойду, – сказал он и встал. – Между прочим, язык твой – враг твой. Зачем вчера в столовой при Бастрюкове армейскую газету крестил? Он уже приходил ко мне и скулил и зубы показывал. Только мне и дела, что его обиды на тебя слушать!

– А чего он обиделся? При чем он?

– Как при чем? Как-никак заместитель начальника политотдела. Газета за ним числится.

– Если так, жаль, что за ним, – сказал Серпилин. – А чего я такого сказал ему? Сказал, что в последние дни глупо пишем о немцах, словно они орехи – только щелкай да сплевывай. Так писать – значит не уважать ни себя, ни своих усилий.

– Нашел кому говорить, – сказал Захаров. – Ты слово сказал, а он уже из этого целый талмуд вывел. Недооценка агитации и пропаганды и так далее. Даже прошлое твое ковырнул, стервец.

– Ну и шут с ним. Мое прошлое известно. Вы лучше в его прошлом покопайтесь. Раз стервец, зачем держите?

– А я его не держу. Он сам, как клещ, держится, – сказал Захаров. – Ну, окончательно пошел. – И, уже подходя вместе с Серпилиным к двери, остановился и спросил: – За фланги Сто одиннадцатой в самом деле не беспокоишься?

Серпилин посмотрел на него. Видимо, этот вопрос возник в результате разговора члена Военного совета с Батюком.

– Почему не беспокоюсь? Беспокоюсь – в той норме, в какой разум подсказывает. Но не сверх нее.

Приоткрыв дверь, Серпилин вышел вслед за Захаровым в первую половину избы. Адъютант вскочил. Вскочил и еще кто-то в углу – маленький, в полушубке.

– Значит, условились, Федор Федорович? Учтешь, что я говорил. – Захаров засунул руки в рукава бекеши.

– Будет сделано, Константин Прокофьевич! – Серпилин еще раз посмотрел на вытянувшуюся в углу фигурку. – Прибыла все-таки. А ну, иди на свет. Чего прячешься?

– Так точно, прибыла, товарищ генерал-майор. – Таня еле удержалась от желания броситься к нему и схватить его за руку.

– А «майор» добавлять не обязательно. – Серпилин протянул ей руку и повернулся к застегивавшему бекешу бригадному комиссару. – Позвольте представить вам, товарищ член Военного совета. Военврач третьего ранга Овсянникова. Или, как мы ее, выходя из окружения, между собой звали, – маленькая докторша. Я говорил вам о ней, когда запрос посылал.

– Действительно, маленькая. – Бригадный комиссар удивленно и осторожно, как малому ребенку, пожал ей руку крупной, толстопалой рукой. – Где только на вас полушубок подобрали?

– А я его обрезала.

– Испортила, значит, казенное имущество. Не остановилась перед этим. – Бригадный комиссар пробежал маленькими быстрыми глазами по Тане. – Действительно, маленькая докторша. Куда же мы ее теперь денем, раз прибыла? В санчасть штаба?

– Эта в штаб не пойдет, – сказал Серпилин. – Этой подавай передовую. – И хотя он улыбнулся, в его словах был оттенок гордости за Таню, которая в штаб не пойдет.

– Куда пошлем, туда и пойдет. – Бригадный комиссар пригладил на круглой голове короткие седые волосы и надел шапку. – Значит, условились? – еще раз повторил он, обращаясь к Серпилину.

– Так точно, товарищ член Военного совета, – сказал Серпилин и, проводив его, повернулся к Тане. – Раздевайся в проходи, – кивнул он на открытую во вторую половину избы дверь и, не дожидаясь, пока она разденется, прошел первым.

Когда Таня вошла, он уже сидел за столом.

– Притвори дверь. Садись.

Она села напротив него.

– Долго меня ждала?

– Долго.

– Ничего не попишешь. Сперва приказал адъютанту никого не пускать до тринадцати часов. А потом начальство у меня сидело.

– Ваш адъютант объяснил.

– Ну как, была в театре?

Вопрос был такой неожиданный, что она даже не сразу поняла, о чем он спрашивает, потом поняла и улыбнулась.

– Была, спасибо.

– Место никто не отнял? Ну и правильно, – сказал Серпилин. – Своего законного никому отдавать нельзя. Тем более ты теперь с таким орденом, что нос задирать можешь. Когда получила?

– Через два дня после того, как вас видела.

– А чего же не написала?

Таня пожала плечами. Вспомнила, как колебалась тогда, в поезде, написать или не написать про орден, – и удержалась, не написала.

Она сидела и смотрела на Серпилина, у которого теперь на груди был не один орден – тот старый, большой, с облупившейся эмалью, с которым он выходил из окружения, а еще два новых – Красного Знамени и Ленина.

– Да, – сказал Серпилин, заметив ее взгляд. – Дела теперь у нас веселые. Немцев бьем и ордена получаем. Но работы вашему брату не убавляется. За каждый шаг платим, а шагать надо. Наступаем днем и ночью. Доводим дело до конца.

– А я, когда летела, боялась, что у вас тут уже все кончилось.

– Ты боялась, а мы надеялись. Когда начинали, думали – за неделю кончим, а сегодня уже третья пошла. Не сдаются! И сил у них, видимо, больше, чем разведчики думали. А на сколько больше – увидим, когда все бабки подсчитаем. Теперь до конца уже недалеко. Вот-вот должны надвое их рассечь.

– Я вам как раз в первый день наступления написала. Еще ничего не передавали, а я как почувствовала. Наш поезд в Куйбышеве стоял.

– А я, думаешь, не помню, что ты мне писала? – сказал Серпилин. – Я твое письмо и сам перечитывал, и члену Военного совета вслух читал. С письмами у меня теперь не богато, одно твое лежит. – Он выдвинул ящик стола, словно собираясь показать Тане лежавшее там письмо, и снова захлопнул его.

И Таня впервые за время их разговора подумала не о себе, а о нем и о том, что у него умерла жена.

– Вы, наверное, сильно переживаете, Федор Федорович?

– Да, не проходит. – Он поглядел на Таню. – Вот женюсь на какой-нибудь молоденькой, вроде тебя, может, пройдет. – Сказал так, что она поняла: все это одни слова, ни на ком он не собирается жениться и даже не думает об этом. Сказал просто так. – Ладно, оставим эту тему, – помолчав, сказал он.

– Давай о тебе. Писала мне, что хочешь в санчасть полка.

– Да, если можно, – сказала Таня. – Если в госпиталь, так я и там могла в госпитале остаться.

– Положим, госпиталь госпиталю рознь. – Серпилин покрутил ручку телефона и сказал в трубку: – Двадцатку найдите и соедините… Начсанарма сейчас разыщут, поговорю о тебе.

– Только непременно в санчасть полка, хорошо?

– А это уж как он скажет. Мои права на этом кончаются. Ты ко мне не в гости приехала. – Телефон зазвонил, и Серпилин взял трубку. – Хорошо. Придет – пусть позвонит. – Положил трубку, взглянул на часы и спросил: – Обедала?

Она поднялась, подумав, что мешает ему.

– Я поела на аэродроме. Я пойду там подожду, – она кивнула на дверь.

– Ничего, посиди. У меня пятнадцать минут есть. Будешь мешать – сам прогоню. Расскажи про Ташкент. Недавно подарки оттуда привезли. В том число халаты. Солдаты рукава и полы подкорачивали – и под шинель, вместо ватника. Как там теперь, в Ташкенте, люди живут? Я давно там был, еще в первую пятилетку.

– Трудно живут. – Таня стала рассказывать про завод и про мать.

Серпилин слушал ее молча, подперев рукой щеку, но когда она сказала про «ударные» пончики, вдруг прервал:

– Да, люди себя не жалеют. На все идут.

– На все, – вздохнула Таня. – Я сама даже не до конца представляла, когда ехала туда. Только этого всего, наверное, нельзя говорить здесь, на фронте.

– Почему нельзя? – сказал Серпилин. – Наоборот, можно и надо… Каждый раз, когда будет случай, говори! Хуже от этого воевать не будем. Лучше будем. Быстрей войну кончим. Думаешь, у людей на это сознательности не хватит? Хватит. – Он остановился, словно заколебавшись, говорить ли. – Вот тебе свежий пример. На Военном совете одно политдонесение обсуждали. Был тут частный успех, – с важной высоткой долго чухались, а потом все же взяли. Целый узел развязали. Командир минометной батареи на радостях двойную норму хватил – и залп в честь взятия! Задарма, не по цели. А командир дивизиона только два дня как с Урала после госпиталя прибыл. Ему донесли. Он на батарею и при всех солдатах – хрясь этого лейтенантика по роже. Замполит – донесение. Виновника – в штаб дивизии. Почему избил своего офицера? А он отвечает: «Я видел, какой кровью каждая мина достается. А он их зря, в воздух! Не признаю себя виновным! Я, говорит, не только ему рожу набил, а я этим среди бойцов разъяснительную работу провел!» Как быть? Дошло до Военного совета. Есть мнение – под трибунал. Есть мнение – понять и простить. А ты как бы решила?

– Я бы, конечно…

– Что – конечно?

– Простила бы. Он ведь прав.

– А раз прав – значит, рукоприкладство разрешается? – усмехнулся Серпилин.

– Я сама… – Она хотела сказать, что сама чуть не застрелила того сахарного майора, но сдержалась и не сказала.

– Что ты сама? Рукоприкладством занималась?

– Нет. Я просто… А как вы решили?

– Так и решили, как ты, – сказал Серпилин. – Даже я, на что этого не терплю. И то взял грех на душу.

Серпилин посмотрел мимо. Таня оглянулась. В двери стоял адъютант.

– Товарищ генерал, вы вызывали на четырнадцать часов помощника начальника оперативного отдела.

– Раз вызывал, пусть заходит. Зачем спрашиваешь? Порядок знаешь. – Серпилин улыбнулся Тане. – Поделикатничал. Видит то, чего нет, там, где нет.

Голос, раздавшийся у двери, заставил Таню повернуться во второй раз.

– Товарищ генерал, подполковник Артемьев по вашему приказанию явился.

В дверях стоял Артемьев.

Серпилин поднялся, взял лежавшую на краю стола гармошкой сложенную карту и начал раскладывать ее. Артемьев, подойдя к столу с другой стороны, стал помогать ему.

Таня сидела рядом, но Артемьев не смотрел на нее, хотя, еще когда он стоял в двери, она уже поняла, что он увидел ее.

- 78 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика