Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

«Неужели здесь сплошь лежали люди?» – подумала Таня, глядя на почти пустую и от этого казавшуюся особенно большой площадь. Там, в тылу у немцев, больше думалось об оставшихся в оккупации, а здесь каждый день продолжало поражать, сколько народу успело уехать сюда из России и с Украины.

«Полтора миллиона в одном Узбекистане», – сказал ей Малинин. А всего сколько прилепилось их на тычке по всей стране, временных, «выковырянных», как они сами горько шутят над собой. Война – горе со всех сторон, с какой ни возьми, но новая, только что открывшаяся сторона всегда поражает больше других, к которым уже привыкла!

Когда Таня добралась до кино, оказалось, что на первый сеанс билетов уже нет, а есть только на следующий – трехчасовой. Она взяла билет и, находившись по городу так, что уже начала мерзнуть, решила вернуться в кино, погреться в фойе, как вдруг из-за угла, с соседней улицы, донеслась музыка духового оркестра, игравшего вступительные такты «Священной войны».

Сначала мимо Тани туда, за угол, где гремел оркестр, пробежали дети, потом побежали взрослые, все больше женщины; какая-то старуха с «авоськой» пробежала, ударив Таню по ногам буханкой черного хлеба, лежавшего в «авоське», и осуждающе оглянулась: почему Таня не бежит, как все? И Таня, как все, побежала и завернула за угол и добежала до следующего перекрестка, через который по мостовой за оркестром шли солдаты с полной выкладкой, с винтовками и громко пели молодыми строгими голосами «Священную войну».

Только недавно Таня думала, как мало в это время дня народу на улицах, а сейчас перекресток был запружен людьми, набежавшими со всех сторон на звуки оркестра.

Оркестр гремел уже впереди. Солдаты шли, и мальчишки бежали рядом с ними, и люди с обеих сторон улицы, толпясь, глядели им вслед, и на минуту Тане показалось, что никакой войны еще нет, что это еще до войны в Рязани идут по Рижской улице с учений батальоны их 176-й Краснознаменной дивизии и что, только что прибыв по комсомольскому набору врачом-стоматологом в распоряжение покойного начсандива Горячкина, она в первый раз в жизни смотрит, как мимо нее идут с учений солдаты, и дивизия еще не окружена под Могилевом, и никто еще не убит, и не ранен, и не разорван на куски у нее на глазах, как Горячкин, и оркестр играет не эту грозную песню, а «Если завтра война…», и люди стоят рядом с нею, и так же, как она, смотрят и улыбаются, улыбаются, улыбаются…

Она обернулась, услышав, как сзади кто-то громко всхлипнул, и увидел лицо той старухи с «авоськой».

– Наше Ленинское училище идет! – сказала старуха. – Как идут-то, душа радуется! – И, сказав это, улыбнулась сквозь слезы и гордо вздернула головой так, словно она была какой-нибудь бывший военный, а не старуха с «авоськой».

Таня поглядела вокруг и увидела, что многие одновременно и улыбаются и всхлипывают, глядя на проходящих курсантов, и машут им руками так, словно они с этой песней где-то там, за углом, пойдут прямо в бой.

А совсем рядом с Таней стояла бледная, еще не старая женщина и молча плакала, закусив губы, и хотя она плакала молча, не всхлипывая, у нее было такое выражение лица, что Таня поняла: у этой кто-то уже никогда не вернется, – и взяла женщину под руку и тихо сказала ей:

– Ну чего вы, не надо!

– Скоро выпустят их из училища… – не отпуская закушенной губы, еле слышно сказала женщина и ничего не добавила, но все остальное и без этого было понятно, и от слов ее сразу дохнуло войной.

В кино Таня пришла все-таки рано, за полчаса. В нетопленном фойе было холодно, но потом в набитом до отказа зале она так согрелась, что к середине картины даже расстегнула шинель.

Некоторые места в картине были похожи больше на сказку, но Тане очень понравился артист Ванин, игравший главную роль. А ее соседи так волновались, что совсем затолкали ее локтями, и Таня почувствовала гордость, что здесь все люди так переживают за наших партизан. Когда она вышла из кино, ее вдруг окликнули:

– Таня!

Она обернулась и увидела своего бывшего мужа, перебегавшего улицу.

– Здравствуй, Коля! – Она вскинула на плечо мешок с продуктами и поздоровалась; на улице было свежо, а рука у него была горячая и потная.

– Ты что, нездоров?

– Нет. А что?

– Рука мокрая.

– Не знаю, – сказал он, – может, и нездоров. Я теперь вообще ничего не знаю.

– Что с тобой? – спросила она. У него было какое-то помятое лицо, словно он долго лежал, уткнувшись лицом в подушку.

– Я ищу тебя с утра, – сказал он, не отвечая на ее вопрос, – был и у вас дома, и на заводе. Думал застать тебя там. Уже пропуска добился. А потом вахтерша, ваша соседка, сказала, что ты собиралась на дневной сеанс на «Секретаря райкома». Пошел наугад – в «Хиву». Он в двух кино идет.

– Понравилось? – спросила Таня.

– Я на первый сеанс билет взял, по тебя не было – ушел. А на этот опоздал, на улице ждал, боялся пропустить тебя. Почему ты мне так и не позвонила?

– А мне сказали, что ничего от тебя не нужно, чтобы развестись. Что я могу и одна пойти.

– Мне нужно с тобою поговорить, есть у тебя время?

– Конечно.

Они дошли до сквера, сейчас в сумерках голого и неуютного, с полосами грязного недотаявшего снега, с черными стволами тополей, покрытыми ледяной коркой. Два узбека, старик и мальчик, оба в черных ватных халатах, пилили ручной пилой сваленный ветром тополь.

У скамейки, к которой они подошли, задняя доска была отодрана: кто-то ночью оторвал на растопку. А сиденье, намертво привернутое к чугунным ножкам, еще оставалось, только один край был обколот так, словно от него щепали лучину.

– А чего нам сидеть? – Таня поглядела на ободранную скамейку. – Лучше походим. Что случилось?

– Ничего особенного не случилось, – сказал он бескровным, опустошенным голосом. – Думал, что никому не мешаю жить, а оказывается, мешаю. Думал, что с утра до ночи детей лечу, мечусь с эпидемии на эпидемию, значит, все же что-то делаю. А оказывается, нет, просто от войны прячусь.

– Что-то я ничего не понимаю!

– А что тут понимать! Надо писать заявление и надевать шинель, тогда я, оказывается, буду человеком. А без этого я не человек.

– Тебя что, призывают?

– Никто меня не призывает. Призвали – пошел бы! Не об этом речь!

– А почему заявление? Ты что, сам решил ехать? Если тебе передо мной неудобно, так это глупости, – сказала Таня, хотя в душе знала, что это совсем не глупости.

– Слушай, ты должна для меня сделать одну вещь… – Он остановил ее за руку. – Я виноват перед тобой, но ты знаешь, что я не злой и не плохой человек и всегда стараюсь делать хорошее не только для одного себя, по и для других…

Она могла бы ответить на это, что делать хорошее для себя ему удается чаще, чем для других. И в конце концов почти всякий раз выходит, что не он для других, а другие для него. И теперь тоже, оказывается, она должна для него что-то сделать. А почему, собственно? Только потому, что он не злой и не плохой? Да, не злой, не плохой. «Все у него „не“ да „не“, а где же „да“?» – сердито подумала Таня.

Она слушала его, не перебивая, а он продолжал говорить о том, как его чуть не каждую ночь поднимают с постели, и какие тяжелые случаи дифтерии он вылечил за последние два-три месяца, и менингита тоже, и сколько приходится бегать из конца в конец города, пока ноги не отваливаются… и еще, и еще что-то все о том же – какой он хороший.

– Зачем ты мне все это говоришь? – наконец не выдержала Таня.

– Чтобы ты поняла меня до конца.

– А вдруг я не хочу понимать тебя до конца? Живи себе, пожалуйста, как живешь. При чем тут я?

– В самом деле, я все хожу вокруг да около, – сказал он и улыбнулся. – Как-то боюсь начать. Уже неделю думаю, а только сегодня решился. Дай подержу твой мешок, – вдруг вспомнил он о мешке у нее за плечом.

– Ничего, мне не тяжело. – Таня отступила на полшага. Он стоял слишком близко, она не любила, когда ей дышали в лицо.

– Ты ничего не говорила про меня парторгу завода?

– По-моему, нет.

– А ты вспомни. – В голосе его прозвучало недоверие.

– У меня хорошая память, – сказала она сердито. Ей не приходило в голову говорить о нем Малинину. Если бы сам Малинин спросил, сказала бы. Но Малинин не спросил.

– Значит, твоя мать ему на меня наговорила!

– Вот уж не думаю… – Она запнулась. Ей стало обидно за мать, за ее слишком хорошее отношение к нему.

– Тогда не знаю. Значит, он сам такой бешеный огурец. Есть же такие люди: никто их не просит, а лезут. Вызвал меня к себе, обозвал двоеженцем и чуть ли не требовал, чтоб я на тебе обратно женился. Успокоился только, когда я сказал, что ты сама этого не захочешь, что у тебя без меня были другие мужчины.

– А все-таки свинья ты.

– Почему свинья? Ты же сама призналась.

– Тебе, а не ему. Считала, что обязана сказать, чтобы ты… – Она не договорила и махнула рукой. – Кто тебя просил ему это говорить?

– А что, ты стесняешься?

– Я ничего не стесняюсь. Я не просила тебя об этом говорить. Вот и все.

– В конце концов, если ты считаешь, что я не имел права… Но не в этом дело.

– Да, конечно.

Она чувствовала по его лицу, что он сейчас о чем-то попросит, – ей было хорошо знакомо это выражение. Сейчас попросит. Но о чем?..

– Ты с этим Малининым в хороших отношениях?

Она пожала плечами.

– Три раза с ним говорила. А что?

– Он заявил мне, что если я сам через неделю не уйду добровольцем на фронт, то он добьется, чтоб меня разбронировали. А у него, оказывается, здесь, в Ташкенте, наверху такая рука… Я и не представлял, только вчера узнал.

– А почему он тебе так заявил?

– Представления не имею. Наверное, вбил себе в голову, что все врачи моего возраста должны быть на фронте. Ему дела нет, что я не просил ни о какой броне, что мне сами ее предложили и, значит, имели причины. А теперь я должен жить с топором над головой… С какой стати?..

– А чего ты так волнуешься? Может, он просто погорячился. И в конце концов, если даже тебя вдруг возьмут…

Он не дал ей договорить.

– По закону – пожалуйста!.. – крикнул он. И повторил яростно: – Пожалуйста!.. Но пропадать только из-за того, что кому-то попала вожжа под хвост!.. Ты должна поговорить с ним. Очень тебя прошу!

– О чем?

– Скажи ему, что ничего не имеешь против меня. Что он зря на меня взъелся… Объясни ему это, ради бога, чтобы он выбросил из головы свою дурацкую идею. Наконец… – Он заколебался, но все-таки выговорил: – Теперь это для тебя ничего не значит… Скажи ему, просто для того чтоб он отстал, что еще любишь меня и что просишь его…

– Замолчи, пожалуйста… – сказала Таня. – Если бы я вот хоть на столечко (она показала двумя пальцами, на сколечко) любила тебя, я бы сделала все, чтобы ты поехал на фронт. Как ты этого не понимаешь!..

Она все-таки не могла понять из его объяснений, почему Малинин так хочет его разбронировать. Наверное, он чего-то недоговаривает… Но ей и не хотелось спрашивать. Чувствовала, что за этим скрывается еще что-то стыдное, о чем даже противно было думать.

- 72 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика