Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 61 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Нет, – сказал Синцов.

– П-почему?

– А вы что, соответствующего приказа не читали?

– Читал, но некоторые п-пробуют его забыть.

– А я не пробую, – сказал Синцов.

Он слишком хорошо помнил этот прошлогодний приказ, которым под угрозой трибунала запрещалось вести дневники, находясь в действующей армии. Под приказ попал прошлым летом замполит полка – под горячую руку пошел в штрафной батальон из-за тетрадочки.

– Не самый удачный п-приказ, п-по-моему, – сказал Гурский. – П-после войны будем рвать на себе в-волосы. Г-говорю как историк п-по образованию. Согласны?

Синцов не ответил: услышал близкую очередь из немецкого пулемета и вскочил. Но продолжения не было. Просто кто-то из своих пробовал немецкий пулемет.

– У вас личное оружие есть? – спросил он у Гурского.

– Есть какая-то п-пукалка дамского образца, выбрал по п-принципу наименьшего веса. А что?

– Еще не исключена возможность, что немцы контратакуют.

– П-пугаете, – усмехнулся Гурский.

– Нет. Маловероятно, но не исключено. – Синцов подумал про себя, что, если немцы так и не пойдут в контратаку, значит, мы сегодня действительно выпустили из них дух! Не весь, конечно, и не навсегда, но все же…

– Д-девятый раз на фронте, и еще ни разу ни в кого не п-пришлось в-выстрелить. М-можете себе это п-представить?

– Вполне. – Синцов подумал о том, сколько людей погибло на его памяти, так ни разу и не успев выстрелить.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить?

Синцов обернулся. В дверях землянки стоял фельдшер.

– Старший лейтенант Богословский по вашему приказанию вывезен санями.

– Хорошо, – сказал Синцов.

– Мне сказали, вы меня спрашивали…

Синцов посмотрел на него и понял: что спрашивал – знает уже давно, но решил, что теперь при корреспонденте наиболее безопасный момент явиться.

– Что с Котенко?

– Отправил вместе со старшим лейтенантом. Его и еще трех тяжелых.

– Обморожен?

Фельдшер запнулся. Хотел соврать, но не решился.

– Есть немножко.

– Имейте в виду, еще раз соврете, что всех подобрали, – пощады не ждите.

– Больше не повторится, товарищ старший лейтенант.

– У меня все. – Синцов, пересилив злобу на фельдшера и нежелание иметь с ним дело, выпростал руку из лямки и положил на стол. – Посмотрите.

– Я же вам давно говорил, товарищ старший лейтенант! – с преувеличенной укоризной воскликнул фельдшер.

Пока он делал свое дело. Синцов молчал; молчал и Гурский. Хватило ума понять, что больно. Сдерживаясь, чтобы не охнуть, Синцов заметил взгляд Гурского. Рана и в самом деле имела неважный вид и здорово болела. А главное, почти не двигались большой и указательный пальцы. Это хуже всего.

Фельдшер делал свое дело молча. Человек, видимо, дрянь, но дело знал. Только когда снова забинтовал руку и сделал из свежего бинта лямку, сказал:

– В медсанбат надо, товарищ старший лейтенант. Ушиб кости, и, возможно, нерв порван. Запустить – можно руки лишиться.

Синцов молча посмотрел на него: «Кто его знает? Может, и в самом деле так считает, а может, спешит дать возможность начальству опереться на медицину и уйти в тыл. Бывает ведь и так, что вслух говорят: „Разрешите остаться в строю“, а про себя ждут, чтобы похвалили и не разрешили. В душу до конца не заглянешь. Я гляжу в его, а он – в мою…»

– Идите, – сказал Синцов.

– Мой долг предупредить.

– Идите.

– Жестко вы с ним, – сказал Гурский, когда фельдшер вышел.

– А вы раненым в снегу поваляйтесь, тогда поймете, жестко или не жестко.

– Л-люблю злых, – сказал Гурский. – Д-до войны, наверно, п-подобрей были?

– До войны был ни рыба ни мясо, – Синцов помолчал и добавил: – Плохо помню, какой был.

Он положил голову на здоровую правую руку и мгновенно заснул как убитый, даже не успев подумать, что засыпает.

В голове его возник и потянулся длинный, однообразный летний сон. Он шел летом, в жару, по лесу и знал и чувствовал, что это лето и жара, но идти было очень трудно, потому что в лесу лежал глубокий снег, и его это не удивляло, а только затрудняло. Он все время проваливался в снег и никак не мог вытащить ноги, а левой рукой заслонялся от бивших ему в лицо зеленых веток. Он знал, что там, за лесом, впереди – Волга, в неизвестно почему, но это было хорошо, что там Волга: Он знал, что как только он туда дойдет, все сразу станет хорошо. Но ветки ему все время мешали и больно били по руке, и каждый раз, когда он хотел посмотреть вперед, не видна ли еще там, за ветками, Волга, он никак не мог этого увидеть из-за руки, потому что рука была все время перед глазами. И это сердило его, и он пытался посмотреть вперед поверх руки и не мог.

Он проснулся от какого-то непонятного звука и еще во сне подумал, что он уже не спит, что его разбудили, и, рванувшись раненой рукой к телефону, больно дернулся о лямку и в самом деле проснулся…

На столе трещал телефон. Он покрутил ручку и взял трубку правой, здоровой рукой.

– Синцов слушает.

– Командир полка пришел, – сказал в трубку Левашов. – Ждем тебя.

Синцов положил трубку, встал и посмотрел на Гурского.

– Долго спал?

– Минут десять.

Глаза у Гурского были красные, растерянные, близорукие. Перед ним лежал блокнот, а рядом очки.

– Как мы до войны у себя в редакции говорили: «Набор еще в чернильнице!» – кивнув на блокнот, усмехнулся Синцов.

Гурский внимательно снизу вверх посмотрел на него.

– А в-вы еще к-когда-нибудь сами п-про все это н-напишете. П-помяните мое слово.

– Поживем – увидим. Посидите здесь, я отлучусь. А сюда Рыбочкина, адъютанта, пришлю.

– К-как в-вам угодно. В к-крайнем случае сп-правлюсь с-сам, – посмотрев на телефон, сказал Гурский. – Ск-кажу: рядовой необученный Г-гурский вас слушает.

В землянке у Туманяна было гораздо больше народу, чем ожидал Синцов.

Еще на пороге он разминулся с фельдшером и мельком подумал: «Ранило, что ли, кого?»

Но в землянке все были, слава богу, живы и здоровы. Кроме Туманяна и Левашова здесь был давешний круглый майор-артиллерист, и еще один артиллерист, незнакомый, и саперный капитан с топориками на петлицах шинели, и еще капитан – из дивизии, которого вчера мельком видел в штабе, и еще несколько человек, теснившихся сзади, не на свету. Обстановка прояснялась. Туманян пришел сразу с целой свитой, и это могло значить только одно: в масштабах полка уже решили завтра наносить главный удар по немцам с этого направления.

«Поэтому и батальон приказано собрать в кулак, и резерв – роту автоматчиков – бросают сюда. Раз здесь готовят кулак, то завтра и будут бить этим кулаком, то есть нами», – отторженно от предстоящей опасности, просто как о красной стреле на карте, подумал Синцов о себе и своем батальоне.

Туманян поздоровался.

– Как оцениваете обстановку и какие соображения насчет дальнейшего?

Синцов сказал то, что думал: теперь немцы всю ночь будут начеку. Большую высоту надо брать утром, после хорошей артподготовки, и главный удар наносить левей ее, отрезая немцам пути отхода.

Туманян кивнул. Очевидно, другого и не предполагал услышать. Теперь, после взятия этой малой высотки, дальнейшее решение напрашивалось само собой, при первом взгляде на карту. Видимо, он просто хотел проверить, что думает сам комбат о предстоящей ему завтра задаче. Комбат думал правильно, и на лице Туманяна отразилось сдержанное удовлетворение.

– После боя отдыхали? – спросил он.

– Немножко поспал, товарищ майор, – не уточняя, сказал Синцов.

– За взятие высоты благодарю и представлю к награде.

– Служу Советскому Союзу! – Синцов, бросив правую руку к виску, невольно дернул левой и поморщился от боли.

Дальнейшее было совершенно неожиданно для него, уже свыкшегося с мыслью, что именно он и будет выполнять завтра все, что намечено.

– Сейчас придет Ильин, – сказал Туманян, – я приказал ему дождаться автоматчиков, чтоб они не плутали. Временно сдадите ему батальон и отправитесь в медсанбат.

– Я могу воевать, товарищ майор, – сказал Синцов. – Прошу не отстранять от командования.

– А кто тебя отстраняет? – вмешался Левашов. – Тебя война отстранила. – Он показал на руку Синцова. – Подлечишься – вернешься.

Туманян покосился. Наверное, считал, что слова командира полка не требуют ничьих разъяснений.

– Я могу воевать, товарищ майор, – повторил Синцов, глядя на Туманяна.

– А фельдшер заявил, что не можешь, – снова вмешался Левашов. – Специально вызывали его и спросили; заявляет, что руку потеряешь.

«Сволочь фельдшер! – подумал Синцов. – С Ильиным сжился, а со мной понял, что не сживется, и рад избавиться».

Мысль могла быть и несправедливой, фельдшер имел право сказать то, что думал.

– Прошу разрешить остаться хотя бы на сутки, – продолжая смотреть в лицо Туманяна, сказал Синцов.

– А что просить? – Туманян недовольно сдвинул к переносице густые сильные брови. – Потребовала бы обстановка – задержал бы без ваших просьб. А раз не требует – существует порядок.

Он круто нажал на слово «порядок». «Думаешь, если сегодня отличился, так завтра без тебя уже и не справимся и не обойдемся? И справимся и обойдемся», – как бы говорил он.

Синцов искоса взглянул на Левашова; по лицу Левашова было видно, что он недоволен. А вмешаться не может и не вмешается. Как не вмешается и никто другой из присутствующих, хотя видно по лицам, что и понимают и сочувствуют.

«Ну и черт с вами, пусть будет по-вашему, раз так!» – с обидой и вдруг нахлынувшей тяжелой усталостью подумал Синцов.

– Слушаюсь, товарищ майор. Разрешите идти?

– Подождите. – Туманян позвал: – Зырянов!

Из-за его спины, из темноты, шагнул высокий, плечистый лейтенант, тот самый седой с перебитым носом, которого видал вчера в штабе армии. Туманян на секунду повернул свое хмурое лицо к лейтенанту с перебитым носом и снова перевел взгляд на Синцова.

– Назначаю лейтенанта Зырянова вашим заместителем, заберите его с собой.

Слово «вашим» значило: «Не списываю тебя, считаю, что еще вернешься». Но Синцов слишком хорошо знал, что человек предполагает, а война располагает, чтобы это слово «вашим» что-нибудь изменило в его настроении.

– Желаю поправиться и вернуться. – Туманян протянул руку.

И, пожимая протянутую руку, глядя в лицо командиру полка. Синцов почувствовал, что этот хмурый человек прекрасно все понимает: и как тяжело уходить из батальона, едва успев найти в нем себя среди людей, и как хочется завтра самому развить свой первый горбом заработанный успех, – все понимает, но ничего не переменит.

«Оказывается, этот чертов армянин тоже крут, хотя и не дерет глотку, как другие, что ходят в крутых».

Левашов, прощаясь, пожал руку по-дружески, со значением. Но Синцова это мало тронуло. Что проку руки жать, если промолчал, не подал голоса. Был бы, как раньше, комиссаром, может, в подал бы, а раз теперь замполит, в таких вопросах молчит. Наверное, потому и говорит про строевую, что при его характере должность не по нраву.

- 61 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться