Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 59 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Сам не знаю, – сказал Богословский.

Синцов, поморщившись, выпростал руку из грязной, почерневшей лямки бинта и осторожно положил перед собой на стол. Рука сильно болела. Пальцы кололо холодными тупыми иголками: то ли туго перебинтовали, то ли нерв перебит, тогда дело хуже, чем думал. Он посмотрел на неподвижно сидевшего немца. Почему-то хотелось спросить его, этого немца, где начинал войну и что думал тогда, в ту ночь, когда переходил границу, если он с первого дня. Думал ли, куда дойдет, и представлял ли, чем кончит? Тоже командир батальона, только немецкого. Сорок второго полка, четырнадцатой дивизии. Вот они сидят – комбат против комбата, батальон на батальон! Раньше так не было, раньше так немцы в плен не попадали. А когда попадали такие, как этот, возились с ними, как с писаной торбой… Сразу во фронт везли.

То прежнее, смешанное с ненавистью уважение к немцам, нет, не к немцам, а к их умению воевать, которое было и у него и у других, всегда было, как бы там ни писали про немцев, что они вонючие, паршивые фрицы, а все равно было, потому что сам себя не обманешь, – это уважение у него надломилось еще в Сталинграде. И не в ноябре, когда мы перешли в наступление, а еще раньше, в самом аду, в октябре, когда немцы, казалось, уже разрезали дивизию и чуть не скинули в Волгу, а все-таки и не разрезали и не скинули!

Нельзя сказать, что до этого не верили в себя. И до этого верили, но не в такой степени. А в октябре не только намного больше поверили в себя, но и тем самым стали намного меньше верить в немцев, то есть не в них, а в их умение воевать. Одно за счет другого, вполне естественно! Так было, так есть, так будет и дальше.

Вот сидишь сейчас перед этим немцем и уже не веришь, что он может оказаться сильней тебя. И не потому, что он сейчас пленный… И вообще эти мысли не о нем лично… Лично он, может, и хороший командир батальона, может, даже отличный, хотя и проспал сегодня свой батальон, но этим еще не все сказано, такое бывает и со сверхотличными, – есть случаи на памяти!

Когда мальчик полз там, по снежному гребню, этот немец, вполне возможно, сначала следил в свой бинокль, шевелится или не шевелится, а потом отдал приказ: открыть огонь. Мальчик – неизвестно, жив или умер. А этот немец сидит живой… И как остался жив, непонятно. Тем более докладывали, что стрелял до последнего. Парабеллум из рук выбили.

Он снова посмотрел на немца и вдруг подумал: «А может, сидит сейчас и радуется, что жив, в плену и все позади. У них, в котле, все равно теперь перспектива одна: если не плен – смерть…»

Но лицо немца – худое, сильное, замкнутое, спокойно-ненавидящее – ничем не подтверждало этой мысли. Нет, не рад, что в плену. Чувствуется, когда бывают рады, а у этого не чувствуется. Они еще сила, такие, как этот, с ними еще нахлебаешься горя…

Интересно все же, пойдут они в контратаку или примирятся? Навряд ли примирятся. Высотка ключевая. Недаром у них тут наблюдательный пункт был.

И, обеспокоенный этой, снова, упрямо, из-под всех других выплывшей мыслью, услышал слабый писк телефона и радостно кинулся к трубке, больно ударившись о стол раненой рукой.

– Двадцать первый, где находитесь? – послышался голос Туманяна.

Синцов доложил, что находится на высотке и что, по сведениям пленных и собственным выводам, здесь ранее находился наблюдательный пункт командира немецкой дивизии.

– Как противник? Не контратакует?

– Пока нет.

– Уточните координаты для заградительного огня.

Синцов уже сам держал это в уме – подготовить заградительный огонь артиллерии перед высоткой на случай, если немцы пойдут в контратаку. Но хотя наизусть помнил координаты, прежде чем сказать, еще раз, для очистки совести, взглянул на карту.

– Будет сделано, – обещал Туманян. – Чугунова снял с позиций, уже идет к вам. Ильин ждет смены. Сдаст участок и приведет остальных. Будешь весь там, где сидишь. Понял меня?

– Понял, – весело сказал Синцов, радуясь, что прежний участок уже принимают соседи и скоро весь его батальон будет здесь в кулаке.

– Где ваши минометчики? Ильин потерял их…

– А я им приказал, как дам ракету, что ваял высотку, сразу идти ко мне. Наверно, в пути.

– Тогда понятно, – сказал Туманян. – И роту автоматчиков к вам направляю.

Он говорил открытым текстом: хотел подбодрить и, видимо, не считался с возможностью, что немцы в сложившейся обстановке могут подслушать.

Только покончив с главным, что беспокоило и его и Синцова, спросил о потерях. Синцов доложил.

– А какие потери понес немец?

– Во много раз большие. Еще не все подсчитали.

И это были уже не слова, как часто бывало раньше, это было действительно так.

– Командира батальона в плен захватили. – Синцов искоса взглянул на продолжавшего неподвижно сидеть немца.

– Пришлите ко мне.

– Боюсь, не доведут.

– Пришлите с офицером.

– Пока не с кем, все на счету. Богословский ранен. Рыбочкина назначил на роту. Прошу утвердить.

– Утверждаю. Богословского вывезли?

– Пока у меня.

– Тяжелый?

– Да, – Синцов поглядел на Богословского.

– Как у вас там, просторно? Разместите все, что подойдет?

– Вполне.

– Приготовьте мне землянку, попозже сам приду. Левашов пошел к вам с Чугуновым. Ждите!

– Слушаюсь.

– До утра доживем – к ордену представлю, – сказал Туманян. – А пока спасибо!

«Доживем или не доживем, а живыми обратно не уйдем», – подумал Синцов, но вслух не сказал. Лучше сделать молча, чем, сказав, не сделать.

– Ну что там? – спросил Богословский. – Про меня спрашивал?

– Передал тебе благодарность за взятие высотки, – сказал Синцов; услышанное от командира полка «спасибо» было поровну или не поровну, а одно на всех.

В землянку вошел уполномоченный.

– Завалишин прислал. – Он растер рукавицей лицо с заиндевевшими бровями. – Что от меня требуется?

– Связь установили, – сказал Синцов. – С Туманяном говорил, весь батальон сюда идет. А требуется от тебя – погреться. Посиди у телефона, а я пойду.

– Там все в порядке, – сказал уполномоченный, – а греться мне некогда. Одного раненого не нашли – Котенко, сержанта, нет. Он со мной шел и упал у самой высотки… Не убитый, я уже за спиной слышал, как от раны в крик закричал. А фельдшер заявляет, что всех подобрал. Врет! Он сука ласковая, я его давно в виду имею. При начальстве трется, а к людям без внимания. Сейчас солдат возьму, сам схожу, я место помню.

– Ладно, иди, – сказал Синцов, – только по-быстрому. А Рыбочкина сразу сюда пришли. Пусть у телефона посидит, я все же пойду.

Уполномоченный кивнул и вышел.

– Да, если не подберут, замерзнуть недолго, – сказал Богословский, наверно подумав о себе.

Рыбочкин зашел почти сразу же, как только вышел уполномоченный. На ремне поверх полушубка у него висел немецкий парабеллум в черной треугольной кобуре.

– Возьмите, товарищ старший лейтенант. – Он вытащил из-за пазухи второй такой же парабеллум. – Его, – кивнул он на немца. – Лично у него взял и для вас сохранил. Я уже свой пробовал – бой у их сильный, будь здоров!

Синцов усмехнулся.

– Оставь себе про запас. Я к нагану привык. Посиди у телефона; связь уже есть, и люди к нам идут.

– Ох, замечательно тут у вас, тепло! – притопнул по полу валенками Рыбочкин.

И при виде этого счастливого замерзшего долговязого мальчика Синцов не удержался от шутки.

– Грейся на всю катушку! Только не усни, чтоб трофей твой не сбежал. – Он кивнул на немца и вышел из землянки.

Обратно в землянку Синцов вернулся только через час. Сразу, как вышел, оказалось – забот полон рот. Сначала подошли минометчики, и надо было выбрать вместе с ними позицию. Потом уполномоченный вместе с солдатом притащил Котенко. Если бы не пошел сам, раненый так бы и замерз в сорока шагах от землянок. Потерял сознание, а раз без голоса, то и прошли, как мимо мертвого. Синцов разозлился, приказал разыскать фельдшера, хотел накрутить ему хвост. Но фельдшер словно чувствовал – как сквозь землю провалился! Сказали, что пошел за лошадью и не вернулся.

Потом понемногу стала подтягиваться в метели рота Чугунова. Люди сильно замерзли, и надо было вместе с Чугуновым поскорей разместить их, чтобы отогрелись.

Левашову, который пришел вместе с Чугуновым, доложил самое необходимое на ходу, в окопе, и пригласил пройти в землянку. Тем более что с ним явился тот, второй корреспондент, заика. Все-таки принесла его сюда нелегкая вместе с Левашовым. Левашов было заупрямился, хотел обойти окопы, но Синцов настоял:

– Разрешите самому разобраться и порядок навести, а потом вам доложить. Вы с дороги, а я только из землянки, уже отогрелся.

Левашов пошел греться. Все же мороз взял свое, да и здравый смысл был на стороне комбата.

Проводив Левашова, закончил размещать с Чугуновым роту. Приказал проверить, нет ли отставших, и с радостью узнал, что наконец пришли – слава тебе господи! – старшины с термосами.

Немцы не подавали признаков жизни. Или отступились от этой высотки, или готовили что-нибудь серьезное. Но теперь это было уже не так страшно, как два часа назад. Пусть, если хотят, идут. Больше за ночь положим – легче утром будет. Теперь можно подумать и о том, чтобы перекусить и погреться. Судя по обстановке, самое время. А дальше – больше: начнет прибывать начальство, и времени на себя не будет. Уже по дороге в землянку зашел в другую, которую приказал освободить для НП полка. Землянка была просторней, чем та, в которой обосновался сам. Начальству лучшее, как положено!

Когда вернулся к себе, Богословского не было. Оказывается, фельдшер уже забрал его. Так и не успел ни с Богословским проститься, ни фельдшеру выдать, что ему причиталось.

– Как, комбат, – спросил Левашов, – кормить гостей будешь?

– Буду. Горячую пищу поднесли.

Синцов повернулся к ординарцу Богословского. Теперь, когда Богословского увезли, само собой складывалось, что этот Авдеич останется ординарцем у комбата.

Сейчас он уже не дежурил на лавке против немца, а примостился на корточках у входа рядом с ординарцем Левашова и с таким наслаждением курил оставленный соседом бычок, что грех было отрывать его от этой солдатской радости. Однако ничего не поделаешь, пришлось приказать, чтоб шел к старшине за харчами.

Корреспондент – Синцов опять забыл, но напрягся и вспомнил его фамилию – Гурский сидел против немца и смотрел так внимательно, словно собирался писать с него портрет.

– Молчит фриц, – сказал Левашов и кивнул на Гурского. – Он уже и так и сяк его спрашивал и курить предлагал – не курит. Туманян звонил: где фриц? В дивизии разведчики интересуются. Надо отправлять.

– Не знаю, с кем отправлять в такую метель, – сказал Синцов. – Кто доведет, а кто шлепнет…

Левашов вздохнул. Видно, ему очень не хотелось делать то, на что он решился.

– Ладно, – сказал он. – Тогда придется по-другому. Феоктистов!

– Слушаю, товарищ батальонный комиссар, – вскочил с корточек его ординарец, обнаруживая свой огромный рост. Вскочил и вытянулся – почти до потолка землянки.

- 59 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика