Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 55 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

А потом надо было не останавливаться и наступать на третью. Но немцы сами пошли в контратаку, и вышла задержка. Ильин пошел к Чугунову, а он остался тут, у Караева, и ждал в снегу, в воронке, пока немцев еще раз обрабатывала наша артиллерия, и поднялся, и по пятам за последними снарядами вместе с ротой пошел и дошел до этих окопов…

Все было… Чего только не было!.. Если вспомнить. Но в бою все чувства наскоро и некогда думать ни над чем, кроме дела, а над делом тоже надо думать сразу и коротко: или да, или нет!

Было ощущение сделанного дела, и это и было главным воспоминанием боя. И еще второе воспоминание – о самом себе, – что остался жив. Сказать о себе, что некогда было бояться, потому что командовал батальоном, было бы неправдой. На то, чтоб бояться, все равно оставалось время.

А все остальное – кроме общего чувства боя и сознания, что жив, – пока, на первых порах, память сохраняла только в клочках и обрывках.

Среди этих клочков и обрывков было и мертвое лицо Лунина с высоко подбритым виском, и сосущее, тошнотное чувство, когда немцы пошли в контратаку и вдруг показалось: могут столкнуть… И злой голос Туманяна по телефону, когда ты задержался: «Где вы находитесь? Немедленно собирайтесь – и вперед, вперед…» И собственный злой ответ: «А мне собраться, как голому подпоясаться…» И короткое чувство обиды, смешанной с чувством вины, и еще один бросок под огнем по снежному полю… И еще один обрывок: минометчики, ведущие огонь, и женщина, та самая, о которой говорили ночью, – рослая, с широкой спиной, с выбившимися из-под ушанки на ватник золотыми волосами, опускает двумя руками мину в ствол миномета. А потом, через час, уже на другой позиции, минометчики, которых разметало прямым попаданием снаряда, так что трудно смотреть, и эта женщина, тоже мертвая среди мертвых, опрокинутая на снег, с разорванным телом и нетронутым лицом… Когда она была еще жива, он видел ее только со спины, а тут увидел ее лицо на снегу – мертвое, с закушенной губой, с открытыми глазами. Увидел мельком и пошел дальше, потому что было некогда, надо было идти дальше…

И еще: пять пленных немцев навстречу и с ними молоденький солдат, озабоченно просящий: «Разрешите я сам доведу». – «Почему сам?» – «А то они убегут»…

И еще один солдат, в поле на снегу, и приходится долго тыкать его наганом в спину, чтоб встал…

И еще один солдат, во взятом окопе, отпихнувший тебя от смерти, и немец, убивший этого солдата и застреленный тобой в упор и упавший прямо на тебя, мертвой рукой, как плетью, выбив из пальцев наган…

И еще что-то, чего не можешь вспомнить, но что вертится и вертится в голове. Какая-то яма, в которую ты вдруг падаешь на бегу среди поля, и, уже падая, ловишь сбитую пулей ушанку… И в ноздрях стойкий, тяжелый запах дымного, отравленного порохом снега. Такого дымного, что не лезет в рот, несмотря на жажду… И еще что-то… Что? Сейчас не сообразить…

– Вместе с ним одно училище окончили, – вдруг донесся голос Караева.

Да, это говорит Караев. Да, да, верно. Он слышал еще ночью, что им с Луниным повезло – окончили одно училище и попали в один батальон…

– Согрелись, можно кушать…

Это сказал мальчик. Рукавицей обернул банку с консервами и поднял с огня.

«В чем он все время тащил эти две банки, в полушубке, что ли?»

– Пойдем, комбат, в землянку. Хотя и разбитая, но все же без ветра, теплей.

Это сказал вылезший из землянки Ильин. Оказывается, он уже пришел от Чугунова.

«А что та минометчица убита, он еще не знает, я ему не говорил».

– Как у Чугунова?

– Все в порядке.

– А со связью?

– Еще волынят. Послал Рыбочкина – ускорить.

Синцов не сразу вспомнил, кто такой Рыбочкин. «Ах, да, Рыбочкин – это адъютант батальона…»

– Тогда будем есть, – сказал Синцов.

– Зайдем в землянку, – повторил Ильин.

– Потом, сейчас неохота. – Синцов озабоченно повторил: – Что же связь не тянут?

Он пока не хотел заходить в землянку, потому что решил, как только на проводе окажется Туманян, попросить у него разрешения сделать с той малой высоткой перед ротой Лунина то, что задумал. Если разрешение будет дано, незачем разнеживаться в тепле, все равно придется идти в роту. Другое дело, если отложится до утра…

Он вытащил финку и подцепил на кончик ножа кусок плававшего в жирном бульоне мяса. Есть не хотелось, но приятно было, что мясо горячее. Перед тем как передать банку Ильину, захотелось хлебнуть бульона; огляделся, у кого есть ложка. Но мальчик уже вытащил ложку из валенка и вытирал вынутой из полушубка тряпицей.

– Нате, товарищ старший лейтенант.

Синцов съел несколько ложек и протянул банку и ложку Ильину.

– Что-то вы мало, – сказал Ильин.

– С меня хватит. – Синцов заметил, как Караев быстро управляется со второй банкой, и кивнул на мальчика: – Повару оставь.

– Может, хотите немного?.. – спросил Ильин. – У моего ординарца – с собой.

Синцов мотнул головой.

– Пока бой, не пью. – Сказал и заметил мелькнувшее в глазах Ильина удивление: «А что, разве на сегодня не закончили?»

Война так складывает отношения между подчиненными и начальником, что не все принято спрашивать вслух. Но вопрос все равно остается вопросом, и раз заметил его в глазах, надо ответить «да» или «нет».

– Слушай, Ильин, – сказал Синцов, беря Ильина за плечо и отводя его немного в сторону. – Тут на сегодня один план созрел, как твое мнение?..

И, начав излагать, понял: уже не отступится, даже если у Ильина будет другое мнение. И в этой решимости – не только чувство своей правоты, но и откуда-то взявшееся предчувствие легкой удачи.

Ильин выслушал и не возразил. Но вместо комбата предложил в исполнители себя. То ли из самолюбия, то ли из привычки брать на себя все трудное, что встретится.

– Тебе своих дел хватит, на тебе две роты останутся, – сказал Синцов. – А вот разведчиков собери, сколько наскребешь, и пошли туда, ко мне.

Ильин кивнул, но в его глазах задержался молчаливый вопрос: «Уже сейчас собирать разведчиков, считая дело решенным, или ждать, когда комбат свяжется с командиром полка?»

– Собирай, – махнул рукой Синцов. – И разведчиков, и ординарцев, и всех, кто подходящие. Чтоб человек пятнадцать было, кроме тех, кто в роте.

И, сказав, подумал, что своего ординарца с собой не возьмет, оставит тут. Все-таки ребенок. Одно дело ходить хвостом за командиром в обороне, а другое дело – в бою. За день больше, чем за месяц, нахлебался! Как бы ни плакал, завтра же отправить в тыл.

– Слушай, Ильин, – окликнул он Ильина, который уже двинулся выполнять поручение.

Ильин повернулся.

– Проследи, чтоб горячая пища была, а то старшины пропасутся в тылу до ночи…

– У нас так не заведено, товарищ старший лейтенант. Все будет в порядке. Разрешите идти?

– Иди.

Едва ушел Ильин, как в окоп рядом с Синцовым спрыгнул Рыбочкин, адъютант, и за ним связист с телефоном и катушкой.

– Наконец-то, – сказал Синцов. – Еще бы до ночи прочухались.

– У него напарник, оказывается, раненый. Пока… – начал было объяснять Рыбочкин, но Синцов прервал его:

– Потом объясните. Ставьте телефон, – и указал на вход в блиндаж.

Он вошел в блиндаж вслед за адъютантом и связистом и чуть не упал, споткнувшись о труп, лежавший поперек входа. В блиндаже горела коптилка, но после дневного света ничего не было видно.

– Эй! – крикнул Синцов, высунувшись из блиндажа. – Хоть блиндаж-то очистите. Все же КП!

В блиндаж влезли усатый старик, ординарец Ильина, и мальчик, они вытащили из блиндажа труп.

– Офицер? – крикнул вдогонку Синцов.

– Офицер, с крестом, – отозвался снаружи мальчик.

«Все же много их сегодня набили, – подумал Синцов. – Главное, конечно, артиллерия, но и мы тоже. В несколько раз больше, чем сами потеряли».

– Все еще чухаетесь со связью? – нетерпеливо спросил он.

– Готово, – сказал связист.

Слышно было плохо, провод где-то заземлило. На том его конце, против ожидания, оказался не Туманян, а Левашов.

– Объявился, пропащая душа! – закричал Левашов и весело выматерился по телефону. – Где находишься?

Синцов доложил, где находится и что в этом узле обороны пять больших блиндажей, – очевидно, тут был штаб немецкого полка. Сейчас все они, конечно, дыбом, но один-два можно будет привести в порядок.

– Вот и хорошо! – сказал Левашов. – Командир полка вернется – свой КП перенесем к тебе, а тебя вперед выпихнем.

– Вперед – некуда. Впереди немцы. А где командир полка?

– Ушел в первый батальон, комбата менять. Комбат на мину нарвался, все хорошее настроение испортил… Корреспондент там, у тебя?

– Какой корреспондент? – спросил Синцов, вспомнив, что, когда взяли первую немецкую траншею, заметил неподалеку от себя обоих корреспондентов, а с тех пор не видел ни того, ни другого.

– Очкарик у меня, – сказал Левашов. – А старший политрук должен быть у тебя. Очкарик за него беспокоится.

– Не видели.

– А ты поищи, ты за него отвечаешь.

– Слушаюсь. А где начальник штаба?

– Где-то передвигается, – сказал Левашов. – Со старого места снялся, а сюда еще не пришел. Зачем он тебе?

Синцов решил не дожидаться возвращения Туманяна и доложил Левашову свой план: сразу после наступления темноты тихо, без артподготовки, взять высоту перед ротой Лунина. Объяснил, что, как только возьмем ее, сразу нависнем на фланге у той, другой, большой высоты.

– Подожди, сейчас по карте посмотрю. – Левашов с минуту молчал. – Так, ясно, вижу. В успех веришь?

– Не верил – не просил бы разрешения. – Синцов окончательно расставался с подавленным, но еще существовавшим в душе желанием, чтобы атаку отложили до завтра.

– Раз так – не возражаю! Но если почувствуешь, что уперся, остановись, не клади зря людей.

– Ясно, – недовольно ответил Синцов: то, что сказал сейчас Левашов, говорить было лишнее: все это слова, хотя и хорошие, а все равно слова.

– Корреспондента найди! – крикнул в телефон Левашов. – Под твою ответственность.

– Мне некогда, я в роту ухожу.

– Все равно под твою ответственность.

– Прикажу искать. У меня все.

– Ладно, готовься. Но перед началом позвони, еще раз запроси «добро» у командира полка.

Синцов вышел из блиндажа и удивился тому, как сильно резанул в глаза свет. Пока был в блиндаже, думал, что на дворе начало сереть, а оказывается, еще совсем светло. И нужно через несколько минут идти по этому свету через вон ту, хорошо просматриваемую немцами белую ложбину.

– Синцов! – услышал он радостный окрик, повернулся и увидел подходивших к нему по окопу Люсина и Завалишина.

– Здорово! – все так же громко крикнул Люсин, подойдя вплотную к Синцову, и с силой потряс его руку, как будто они сегодня еще не виделись.

– Так рад, что ты живой, не представляешь себе! – И в этих словах «не представляешь себе» была откровенная просьба забыть все, что было между ними. Вчера делал вид, что ничего не было, а сегодня просил забыть. Считал, что, раз весь день пробыл в батальоне и подвергался тем же опасностям, что Синцов, все старое этим списано. «Ну и черт с тобой, списано так списано!» – глядя в сиявшее радостью лицо Люсина, подумал Синцов.

- 55 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться