Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 49 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Значит, как и я, с двенадцатого? А мне показалось, старше. – Синцова почему-то обрадовало, что они с замполитом однолетки.

– Ужин подготовят на три ровно, – сказал Ильин, входя.

– А не рано?

– Успеем. И сходим и вернемся.

Синцов стал надевать ватник.

– Вы здесь, на телефоне, – сказал он Завалишину. – Мы в третью роту, потом на НП к артиллеристам и домой.

– Можно найти полушубок, – предложил Ильин.

– Пока не требуется, – сказал Синцов. – Где санчасть?

– Как водится, под боком, – сказал Ильин.

– Когда вернемся, вызовите фельдшера, хочу знать, как подготовился к завтрашнему. Санчасть по штату?

– По штату. Фельдшер, два санинструктора, четыре санитара, сани, лошадь.

– Штат ясен. А пол?

– Пол последнее время кругом мужской, – улыбнулся Завалишин. – За исключением, кажется, лошади. Была Соловьева санинструктор, теперь – минометчица.

– Кстати, – Синцов вспомнил выражение лица Ильина, когда они говорили об этой девушке с командиром минометной роты, – там у нее ничего не происходит с Харченко, не из-за этого он волновался?

– Ничего подобного, – ответил Ильин и покраснел.

– Вопрос исчерпан, – сказал Синцов, не пожелав обратить на это внимания. – Пошли.

18

Луны не было, но небо к ночи посветлело, и стояла такая тишина, что казалось, хруст шагов по ходу сообщения отдается и у нас и у немцев.

Впереди, там, куда шли, простучала длинная очередь и сразу вдогонку вторая, короткая, и еще раз длинная, последняя.

Бил немецкий ручной пулемет. Синцов узнал бы его и во сне и спросонья.

– У Чугунова? – спросил Синцов.

– Да.

– Сколько тут ходу?

– По прямой мало, но мы немного огибаем высотку.

– Что скажете о командире роты?

– Человек трудящийся. Только учудил недавно. Когда эту высоту взяли, три контратаки было. И на третью ночь все же выбили Чугунова. Он был злой на это, и, когда восстановил положение, оказывается, – мы уже потом узнали – собрал роту и принял клятву: что бы ни было – высоту держать! А кто в другой раз отойдет, тому живым не быть. На другую ночь опять контратака, и один боец, Васильков, сбежал в тыл. Ну, куда в тыл? Не дальше кухни. Свои же ротные его и вернули. Тогда Чугунов, никому ничего не доложив, собрал представителей взводов на суд: что с этим Васильковым делать? Приговорили: расстрелять. Когда приговорили, Чугунов спрашивает: «Может, на первый случай простим? Пусть докажет». А солдаты свое: расстрелять! Строго подошли. Чугунов им свое, а они свое. Конечно, он на своем настоял, но уже с трудом. Завалишин – на политрука роты: кто допустил самосуд? Левашов – на Завалишина…

– И чем кончилось?

– А ничем не кончилось. Рота высоту держит, солдат воюет, оправдывается. Я уж спрашивал Чугунова, что он имел в виду: солдата спасти, чтобы до трибунала не дошло, или в самом деле имел в виду его расстрелять, а в последний момент пожалел? Молчит, не объясняет. Характер тяжелый. Вот уж именно Чугунов!

– Значит, его не сняли, а вам всем досталось, – сказал Синцов.

– Мне-то боком, – сказал Ильин, – а Поливанову с Завалишиным холку намяли. Ясное дело! Раз заслонили своего командира роты, значит, весь удар по ним. Однако все же на своем настояли.

– И Завалишин тоже? – спросил Синцов о замполите.

– А он, между прочим, упрямый, – сказал Ильин. – Иногда такой человечный человек, что просто за него неудобно: приказывает, как просит, только что «пожалуйста» не говорит. А иногда упрется – не сдвинешь! За Чугунова – горой. Вчера ему рекомендацию в партию дал. Уже после всего.

В маленькую землянку к Чугунову едва влезли. В ней и так теснилось несколько человек. Чугунов подал команду «смирно», оттеснил заслонявшего его Рыбочкина, сделал полшага вперед и отрапортовал Синцову по всей форме.

– Что у вас за стрельба была? – спросил Синцов, сверху вниз глядя на маленького, невидного, утонувшего в полушубке и валенках командира роты, которого после слов Ильина «вот уж именно Чугунов!» ожидал увидеть совсем другим.

– Фрица взяли!

Синцов повернул голову и увидел стоявшего между двумя солдатами тощего немца в натянутой на уши дырявой пилотке. Немец стоял навытяжку, руки по швам, и глотал слюну, двигая небритым кадыком. В правой руке, в худых черных пальцах, была зажата горбушка хлеба.

– Уже кормите? – сказал Синцов.

– Дали, – виновато сказал Чугунов и, объясняя свою доброту, добавил: – Перебежчик.

– По нем стреляли?

– Не совсем, товарищ старший лейтенант. Разрешите доложить?

– Докладывайте.

– Заметили шевеление перед передним краем. А потом прекратилось и больше не наблюдалось. Даже подумали: почудилось. А вот он, – Чугунов показал пальцами на одного из солдат, – уверял, что наблюдает. Разрешил ему сползать за передний край. Сползал и обнаружил.

– Так какой же это перебежчик? – сказал Синцов. – Наоборот, разведчик.

– Никак нет, – сказал Чугунов и повернулся к солдату. – Доложите.

– Когда я до него дополз, он без оружия был, товарищ старший лейтенант, – сказал солдат. – Я на него автомат, а он – «капут» и пропуск сует.

– А почему же он сам дальше не полз?

– Думаю, забоялся. Мы, когда с ним потом ползли, только чуть зашумели, фрицы сразу по нас огонь.

– Их бин остеррейхер… – Немец оторвал руку от локтя и ткнул себя черным пальцем в грудь.

«Еще не чувствует, а пальцы поморожены», – подумал Синцов.

– Остеррейхер, – повторил немец и, весь напрягшись от желания и неумения выразить то, что хотел, с отчаянием выкрикнул: – Аустрия.

– Подумаешь, Австрия! – сказал Ильин. – Теперь нам и Германия сдается.

– Нихт Германия, нихт Германия, Аустрия!.. – хрипло выкрикнул перебежчик. И снова ткнул себя черным пальцем в грудь и сделал несколько судорожных движений рукой, показывая, как он полз сюда.

– Да, похоже, что перебежчик, – сказал Синцов. – Соедините с батальоном.

Телефон стоял тут же, на лавке. Чугунов, присев на корточки, стал накручивать ручку.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал Рыбочкин, – разрешите, я его допрошу, я немецким немного владею.

Синцов недоверчиво покосился на адъютанта батальона: допрашивать пленных всегда находятся доброхоты, считающие, что они знают немецкий.

– Попробуйте.

– Заген зи мир битте, – бойко начал Рыбочкин и, запнувшись, повторил: – Заген зи мир битте, варум зи коммен унс?

Немец ответил длинной, быстрой, захлебывающейся фразой: видел свое спасение в человеке, понимающем по-немецки, и спешил поскорей сказать ему как можно больше.

– Что он говорит? – спросил Синцов, уже беря у Чугунова телефонную трубку.

– Говорит, что сам сдался, – неуверенно сказал Рыбочкин.

– А что еще? Что сдался, я без вас вижу.

– Сразу не разобрал, товарищ старший лейтенант.

Синцов махнул рукой и попросил к телефону Завалишина.

– Слушаю! – послышалось в трубке.

– Позвоните Первому и доложите, что на участке Чугунова… – Синцов остановился, вспомнив, что фронт здесь стоит не первый день и немцы, чего доброго, могли где-нибудь прицепиться к нашей связи. Маловероятно, но приходилось считаться. – Подождите, – сказал он в трубку и повернулся к Чугунову: – Кодовые обозначения у вас есть?

– Так точно.

Чугунов вытащил из полевой сумки, перелистал и подал Синцову тетрадку. Там столбиком были выписаны два десятка закодированных цифрами слов, нужных в обиходе батальона.

– Завалишин, – отыскав в конце столбика против цифры «16» слово «пленный», сказал Синцов, – передайте Первому, что срочно отправил к ним шестнадцать. Поняли меня? Посмотрите там у себя. Повторяю: шестнадцать. Посмотрели?

– Сейчас посмотрю, – сказал Завалишин. – Посмотрел.

– Скоро будет у них. Предупредите, чтобы подготовили… – Синцов не хотел произносить по телефону слово «переводчик» и потому сказал: – Ну, кто нужен для разговора с «шестнадцать», поняли?

– Понял.

Синцов положил трубку и приказал Рыбочкину:

– Лично отведите его прямо в полк, да побыстрей. Бойца с собой возьмите, – кивнул он на того солдата, который привел перебежчика.

– Я и один доведу, – сказал Рыбочкин.

– А в дороге обессилеет, свалится, на горбу потащите? – спросил Синцов.

– Выполняйте приказание. И для доморощенных переводов не задерживайтесь. Без вас допросят.

– Воллен вир коммен, – сказал Рыбочкин немцу.

Немец не понял слов, но хорошо понял жест, которым солдат подтолкнул его в плечо. Понял и вопросительно посмотрел на Синцова.

– Эссен, эссен, – сказал Синцов, показав пальцем на стиснутый в черной руке немца хлеб. – Аллес гут.

Немец пошел из землянки, и Синцов невольно посмотрел ему вслед. У выхода из землянки, прижавшись к стене, пропуская мимо себя немца, стоял неизвестно откуда взявшийся мальчик в полушубке и ушанке, с автоматом на шее.

– Это еще кто такой? – спросил Синцов.

Мальчик повернулся на его голос. Он был высокий и щупловатый – маленькое, худое, детское лицо с черными злыми глазами.

– А, явился! – сказал Ильин. – Кто тебя звал?

– Мне сказали, что товарищ комбат пошел к Чугунову, и я тоже пошел. Я службу несу.

– Самовольничаешь ты, а не службу несешь. Велел тебе, чтоб пока на глаза не совался, – сердито сказал Ильин и повернулся к Синцову: – Товарищ старший лейтенант, это ординарец Поливанова, такого уж он сам себе выбрал. У Поливанова год был. Остался на ваше усмотрение.

«Надо будет поскорей заменить», – подумал Синцов, но говорить этого вслух не стал. Его поразило лицо мальчика: выражение неутоленной ненависти, с которым он повернулся после того, как смотрел на немца.

– Раз службу несешь, – сказал Синцов, – должен был выполнить приказание.

– Прикажете идти? – держа руки по швам, сказал мальчик, на лице его по-прежнему было все то же непроходившее выражение.

– Теперь со мной пойдешь, когда я пойду.

– Между прочим, – сказал Ильин, – солдат, что немца нашел, тот самый Васильков, что я вам говорил.

– Что? – услышав «Васильков», спросил отвлекшийся по своим делам Чугунов.

– То, что слышишь, – сказал Ильин. – По дороге сюда рассказал новому комбату, как ты учудил. Пусть знает, что ты за птица.

– А я не птица, товарищ младший лейтенант, а командир вверенной мне роты, – огрызнулся Чугунов. Его резкий тон заставил Синцова оглянуться.

Но в землянке уже никого не было, кроме них троих. Мальчик-ординарец исчез.

«Значит, не приучен тереться возле начальства», – подумал Синцов.

– А насчет Василькова разрешите доложить свои соображения, товарищ старший лейтенант, – обратился Чугунов к Синцову.

Синцов не собирался расспрашивать, но раз сам хочет, пусть говорит.

– Слушаю вас.

– Васильков сам попросился сползать на ничейную землю, заявил, что там человек. И я разрешил. Если б не разрешил, он подумал бы, что я не верю в него. А раз так – он уже не солдат. А я, когда верил, знал, что за свою веру своей головой отвечаю.

- 49 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться
Яндекс.Метрика