Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 47 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Ильин отвечал коротко и обдуманно, не колеблясь в своих суждениях о людях, с которыми служил.

– А что скажете о Богословском?

Ильин несколько секунд молчал.

– Знаю, что в штабе полка о нем составили мнение – трус. И от вас, конечно, не скрыли.

– Не скрыли.

– У меня иное мнение, – сказал Ильин и замолчал.

– Может, разовьете?

– Могу развить. Он не трус, а сразу психанул, в первом бою, и не может найти себя. Два раза напивался. В первый раз хотели снять – Поливанов отбил, а про второй – не довели до сведения.

– Пожалели?

– Не считали целесообразным.

– Почему?

– Подумали, может, еще найдет себя, когда начнем наступление.

– А почему психанул?

– Прибыл на фронт впервые. Все тихо. И вдруг на третью ночь бой за высотку. Без приказа свыше, просто пришел Барабанов, командир полка, и поднял людей по пьяной лавочке. А когда Тараховского почти сразу убили, приказал Богословскому повторить атаку. Богословский отказался. За отказ – в лицо: подлец, предатель, трус и так далее… Про Барабанова вас информировали?

– Нет. А что он из себя представлял?

– Коротко говоря – сволочь, – с беспощадной злобой сказал Ильин.

– А если пошире?

– И пошире – сволочь.

– Что, он и вас тоже… – спросил Синцов, услышав ненависть в голосе Ильина.

– Что?

– Ну, что… – сказал Синцов. Что-то в Ильине удерживало от произнесения вслух того, что Синцов имел в виду.

– Меня? Нет… Хотя и пьяный был, а знал, что ногами по себе ходить не дам, застрелю.

– А потом?

– Что потом? Лучше в землю лечь, чем по ней битым ходить. Покалечил Богословского, сволочь!

– Вон даже как! – удивился Синцов.

– Не в том смысле, – сказал Ильин. – До этого не допустили. А что тебя мерзавцем и предателем крестят, думаете, легко пережить? Позволяем, чтоб людей калечили, а потом сами удивляемся: трус! На Барабанове поставили точку, а Богословский психанул и напился в доску. Левашов как ни хорош, а тут не разобрался, он пьяных вообще не терпит, тем более что с Барабановым нахлебался горя. Откровенно говоря, товарищ старший лейтенант, неохота больше на эту тему… Скоро дойдем.

Из темноты выросла фигура шедшего навстречу человека.

– Кто? Ильин? – баском спросил человек.

– Я, товарищ комиссар, – отозвался Ильин, – идем с новым комбатом.

– Добро! – Человек скинул рукавицу, протянул руку Синцову. – Замполит Триста тридцать второго Левашов. – И сразу же сунул руку обратно в рукавицу. – Сегодня, однако, мороз!

– А мы рассчитывали вас увидеть в батальоне, товарищ комиссар, – сказал Ильин.

– Сам рассчитывал, – сказал Левашов, – да вот в штаб полка вызвали. Не то приятность, не то неприятность, у Туманяна по голосу разве разберешь. Кто-то заявился на нашу голову. Только бы не звуковещательная, а то начнет предлагать фрицам сдаваться – и прощай солдатский сон! – Он рассмеялся. – Пошел! Да, Ильин, комбат еще не в курсе дел, поэтому говорю тебе. Беседовал с вашим Богословским, взял с него слово не принимать вплоть до победы ни утром, ни днем, ни вечером ни гвардейской, ни армейской… Вы меня обманули насчет второго случая, а он сам признался. Что обманули – не прощу, а что сам признался – дает надежду. А Завалишину я сказал: еще раз случится – пиши мне официально. Писанины не терплю, но на сей раз требую. А не напишешь – шкуру сдеру! А то опять пожалеет, интеллигент паршивый!

– Почему паршивый? – спросил Синцов.

– А какие же еще интеллигенты бывают, кроме как паршивые? Если и ты из них, то извиняюсь.

– Я из них, товарищ комиссар.

– Шучу, – сказал Левашов. – Просто присказка такая глупая. От бывшего командира полка Барабанова заразился…

И, еще раз повторив: «Пошел!», скрылся в темноте.

– Вот вам и Левашов, – сказал Ильин, когда они прошли несколько шагов. В голосе его послышалась любовь к тому ушедшему в темноту человеку.

– А Барабанов ваш, вижу, был кругом дуб, в выражениях не стеснялся! – сказал Синцов.

– Выражения – полбеды, – сказал Ильин. – Мы и сами бываем неласковые. Хотя, между прочим, ввели у себя в батальоне – не материться. Как вы насчет этого?

– Раз так, буду придерживаться, – сказал Синцов. – Давно ввели?

– Месяц. Еще при Тараховском завели такую странность.

– А чья инициатива? – спросил Синцов, подумав о «паршивом интеллигенте» – замполите.

– Моя, – сказал Ильин.

Землянка штаба батальона, против ожидания Синцова, оказалась просторной, с солидным накатом над головой.

– Старая, немецкая, КП их батальона был, – входя, пояснил Ильин. – Только ход теперь с другой стороны пробили.

В землянке сидели восемь офицеров, все они поднялись при появлении Синцова.

Синцов, как только вошел, подумал, что вяло привставший немолодой низенький старший лейтенант с равнодушным широким лицом и есть Богословский, но оказалось, что это контрразведчик, уполномоченный Особого отдела, или, как его теперь называли, «Смерша»; говорили, что это новое название – сокращенное от слов «смерть шпионам» – придумал сам Сталин. А Богословский, наоборот, был на вид самый бравый из всех присутствующих, высокий и стройный. Здороваясь, он, как олень, вздернул красивую горбоносую голову. Вздернул как бы даже с вызовом: «Что бы там тебе про меня ни говорили, а я вон какой!»

Замполит Завалишин действительно был самый настоящий «паршивый интеллигент»: щуплый, плохо побритый, в толстых сильных очках.

«Наверно, ограниченно годный», – подумал Синцов.

Адъютант батальона был высокий вихлявый парень с торчащими усиками, из тех, что, как назло, не растут, хоть поливай их утром и вечером.

На крупном пучеглазом багровом лице командира пулеметной роты была написана такая старательность, что Синцов невольно вспомнил слова Туманяна – «способен на ложь».

Старший лейтенант – минометчик, о котором Ильин по дороге сказал «старик, из запаса», был совсем не старик, а дюжий спокойный сорокапятилетний дядя. А впрочем, по арифметике лет он и верно годился в отцы и Ильину, и адъютанту батальона, и обоим командирам стрелковых рот. Эти двое были похожи друг на друга, как братья: одинакового среднего росточка, одинаково сегодня, перед наступлением, одним и тем же парикмахером безжалостно обкорнанные под бокс, и оба с чубчиками, как футболисты, только один с льняным, а другой с черным.

«Левый край, правый край…» – про себя повторял Синцов черт его знает откуда влезшие в голову слова довоенной песенки. И еще подумал, глядя на выстриженные затылки и на чубчики: сколько на его собственных глазах уже сложено этих лейтенантских голов на многострадальной русской земле!

– А где Чугунов? – спросил Ильин.

– У Чугунова замечено движение перед боевым охранением. Просил разрешения остаться в роте, – сообщил Богословский.

– Комроты-три находится у себя, – доложил Ильин Синцову, как бы ставя этим докладом точку на своем прежнем положении человека, исполнявшего обязанности командира батальона.

«Вот с ними и воевать», – подумал Синцов и пригласил офицеров сесть.

Долго говорить о себе не считал необходимым; не входя в подробности, сказал, что воюет с начала войны, в разное время был и на взводе и на роте; с октября по декабрь командовал в Сталинграде батальоном.

– Слышал, что Герой Советского Союза капитан Поливанов был сильным командиром батальона. Буду стремиться в меру сил заменить его на этой должности, а в остальном надеюсь на вас и личный состав батальона.

Сознавая трудность своего положения перед людьми, только что понесшими потерю, чувствовал, что надо бы сказать по-другому, но не смог преодолеть свою сдержанность. Раньше, до войны, легче сходился с людьми, но ни того, что война вычеркнула из тебя, ни того, что вписала, видно, не перепишешь.

По отношению к собравшимся было два чувства: хотелось понять каждого, но и задерживать людей надолго было нельзя, особенно командиров рот. Да и вполне поймешь людей все равно только в бою.

Чтобы не затягивать разговора, спросил у командиров рот лишь о том, что хотел услышать лично от них: о настроении людей и понимании завтрашней боевой задачи.

Потом взял у Ильина карту и с карандашом в руках прошелся с каждым по его боевому участку, уточнил, как оценивают противника и местность. Вместе с Ильиным и минометчиком посмотрел схемы огня – и своего и поддерживающего.

Карту все читали грамотно, неприятных неожиданностей не было, за исключением одной: командир пулеметной роты Оськин в ответ на вопрос, где будет находиться завтра во время боя, бойко отчеканил: «Где прикажете!» За этой бойкостью чувствовалось: или заранее не думал, или уклонился от прямого ответа. Станковые пулеметы, согласно приказу, отданному еще Поливановым, были приданы стрелковым ротам повзводно, и командир пулеметной роты мог при желании болтаться во время боя и где-то сзади.

Услышав «где прикажете». Синцов ответил, что до утра прикажет, оглядел всех и сказал:

– У меня все. Какие будут вопросы?

В землянке было неправдоподобно тепло, один бок печки раскалился докрасна. Синцов снял ватник и, расстегнув меховую безрукавку, чтобы перепоясаться под ней ремнем, поймал взгляд адъютанта. Адъютант смотрел на ордена.

«Ладно, – подумал Синцов. – Пусть видит. Заработано не чужим горбом».

– Будут вопросы или нет?

– У меня есть, товарищ старший лейтенант, – сказал командир стрелковой роты с льняным чубчиком.

– Слушаю.

Синцов заглянул в полевую книжку и, чтобы среди всего, что надо помнить, не забыть и этого, мысленно повторил: «Лунин, Лунин, Лунин».

– В каком районе Сталинграда вы воевали? Я сам сталинградский.

Вопрос не относился к предстоящему, а впрочем, относился. Воевать предстояло вместе, и не только он разглядывал их, но и они его.

– Мамаев курган знаете?

– Еще бы!

– Сначала там, а потом северней. В районе баков, знаете?

– Так это ж до Волги всего ничего!

– Да, всего ничего, – сказал Синцов. Сколько ни пришлось вытерпеть за эти месяцы, когда за спиной оставалось «всего ничего», но сейчас если он чем и гордился в жизни, так именно этим. – Занимали своим батальоном три дома на левом фланге дивизии.

– Весь батальон – три дома, – не то восторженно, не то недоверчиво сказал второй, черненький, лейтенант.

Фамилию этого Синцов уже запомнил, фамилия была нерусская – Караев.

– На батальон – три дома, а на дивизию – двадцать, – сказал Синцов. – Был у нас случай, уже в ноябре, командир дивизии рассказывал: ему позвонил с того берега сам командующий фронтом и спрашивает: «Наступаешь?» – «Наступаю». – «Доложи, каким флангом и в каком направлении наносишь удар?» А командир дивизии ему отвечает: «На правом фланге, товарищ генерал-полковник, наношу удар в направлении сверху вниз, потому что дом уже занял, а в подвале еще немцы. А на левом фланге – в направлении снизу вверх, потому что первый этаж наш, а второй – их…»

Все засмеялись. Синцов тоже улыбнулся. Он хотел дать понять этим рассказом, какая обстановка была там у них, в Сталинграде.

- 47 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться