Симонов К. М. -- Солдатами не рождаются

- 36 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

– Сами же мне говорили, что отец, возможно, на фронте.

– А тогда почему она написала «телеграмму получили»?

Он пожал плечами: откуда он знал?

Они пошли по коридору мимо открытой двери в столовую. Артемьев остановился и заглянул туда.

– Ого, – сказал он, – вижу, тут была генеральная уборка.

– Это Надя приходила, целый день вчера убирала.

– И вас мобилизовала?

– Да. Мы с ней подружились.

– Вон даже как!

– Она мне понравилась. А вам она больше совсем не нравится?

«Эх ты, простая душа!» – подумал Артемьев, представив себе, как Надя, между мытьем полов в перетиркой хрусталя, мимоходом, неизвестно зачем, успела сделать эту маленькую женщину своей союзницей.

– Вы под ее дудку не пляшите! – сердито сказал он.

– А почему вы так грубо?

– Я не грубо. Просто немножко лучше вас знаю людей.

– Вы так думаете?

И было в ее голосе что-то заставившее Артемьева вдруг подумать: кто ее знает, сколько хорошего и плохого она успела повидать в своей жизни? Если вдуматься – далеко не девочка. Только вид такой.

– Ладно, не будем считаться, – сказал он, пожимая ей руку. – В самом деле, кто вас знает, какая вы есть. Я об этом, откровенно говоря, даже и не думал. Времени не имел. Значит, в девятнадцать в бюро пропусков.

Это он добавил, уже открывая дверь.

Артемьев ушел, а Таня осталась и долго ходила одна, слоняясь из комнаты в комнату, по чужой, пустой, заставленной вещами квартире, по чисто вымытым полам.

Она подошла к большому старому трюмо с завитушками, со старым подернутым желтизной зеркалом, в котором за сто лет его жизни, наверное, никогда еще не появлялось отражение военной женщины в гимнастерке, сапогах и с пистолетом на боку.

Подошла и уткнулась в самое зеркало и долго разглядывала там, в его глубине, свое худое лицо с падавшей на лоб неумело подстриженной челкой и большими карими женскими глазами. Эти глаза ей самой казались красивыми, она смотрела в зеркало и радовалась им, и длинным темным ресницам, и ровненьким темным, темнее волос, удивленно приподнятым бровям, и огорчалась, что губы у нее не совсем правильной формы, немножко припухлые, широковатые, огорчалась, не сознавая, что как раз эти неправильные, припухлые, широковатые губы и придавали ее детскому лицу взрослую тревожную прелесть.

«Просто немножко лучше вас знаю людей!» Подумаешь, знает он людей! Его бы позавчера днем туда, в гостиницу «Москва»…

В парадную дверь громко постучали.

– Кто там? – спросила Таня. За дверью было слышно несколько голосов сразу.

– Открывай! Родителей привезла, – донесся из-за двери голос Нади.

Она вошла первой с двумя обвязанными веревкой чемоданами и шлепнула их на пол.

– Вот как единственную дочь батрачить заставляют, – подмигнула она Тане и кивнула на вошедшую вслед за ней старую женщину с озабоченно поджатыми губами и багровыми пятнами волнения на щеках. – Знакомьтесь, моя мамочка.

Женщина была одета в грязные бурки и облезлую старую шубу и повязана вместо платка вылинявшим мужским кашне, из-под которого вперед, как петушиный гребень, вылезал клок каштаново-красных крашеных волос, седых у корней.

Мельком взглянув на Таню, она поставила на пол два таких же, как у Нади, чемодана, кинулась к дверям в столовую, заглянула и снова кинулась обратно к парадной двери, навстречу входившим с вещами мужчинам.

Первым, загребая по полу хромой ногой, вошел богатырский краснорожий мужчина в шапке-кубанке и надетом поверх стеганки, настежь распахнутом пальто. Он тащил три здоровенных тюка – два в руках, третий под мышкой.

– Знакомься, папочка, – сказала Надя, когда мужчина опустил на пол свои тюки и, сдвинув на затылок кубанку, вытер платком жаркий лоб. Мужчина посмотрел на Таню потными бараньими глазами и, протянув ей громадную красную руку, громко назвался:

– Кобяков.

Вслед за ним вошел благообразный старик в кожаной финской шапке с пуговичкой, Надин шофер, – Таня уже видела его один раз, – он держал в руках ящик.

Надина мама подскочила к ящику, протянув к нему руки, как к утопающему.

Когда ящик был мягко опущен на пол, а шофер повернулся и вышел, в дверь вошел последний, третий мужчина, военный, майор, тоже с тюком и чемоданом в руках. Опустив тюк и чемодан, он внимательно посмотрел на Таню и приложил руку к козырьку. И Таня тоже внимательно посмотрела в его розовое лицо со светлыми, почти белыми бровями. Он был на кого-то очень похож, но Таня не могла вспомнить на кого.

– А это уже не родственник, – сказала Надя все с той же насмешливой интонацией. – Просто попутчик папочки и мамочки…

– Так как же мы теперь поступим, Анна Георгиевна? – спросил майор, не обратив внимания на эти слова.

– Лучше бы завтра утром, Антон Семенович, – сказала Надина мама.

– Я посмотрю, – сказал майор, – но все-таки, может быть, и сегодня вечером.

– Не хотелось бы сегодня вечером, – настойчиво повторила Надина мама.

– Ну, посмотрим, – сказал майор после очень долгой паузы, во время которой он, как показалось Тане, пересчитывал вещи. – Посмотрим, – повторил он. – Пока устраивайтесь. Я поехал.

Он приложил руку к козырьку, повернулся и вышел.

Когда дверь захлопнулась, Надина мама сволокла с головы кашне, уронив на пол несколько шпилек, и устало села на тот ящик, про который кричала: «Осторожно!» Села и, глядя в открытую дверь столовой, несколько раз подряд перекрестилась.

– Что это ты вдруг? – удивилась Надя.

– А-а, – махнула рукой Надина мама, – в эвакуации чему не научишься! Ты пока иди, мы сами распакуемся. А вечером приходи на новоселье. Муки привезли и под Чкаловом мяса купили. Пельмени сделаем. А водку сама достань. Поля где?

Этот вопрос был обращен к Тане.

– Здесь спит, – сказала Таня, – только недавно с дежурства пришла.

– Вот те на! – сказала Надина мама. – Я думала, ее нет, а она даже не встречает. Помоги пальто снять, – повернулась она к мужу. – Пойду разбужу ее.

– Она только час как легла, – сказала Таня.

– Ничего, встанет, – сказала Надина мама; освободившись от пальто, она оказалась в байковом лыжном костюме, засаленные штаны были заправлены в бурки.

– Однако вид у тебя спортивный, – сказала Надя.

– С самого Чкалова мечтала, как буду дома Полины пельмени есть, – сказала Надина мама.

– По-моему, она в пять часов обратно на дежурство пойдет, – сказала Таня.

– Никуда она не пойдет! Глупости все это, – сказала Надина мама и повернулась к дочери. – А ты сегодня же в госпиталь съезди, к начальнику, и объясни ему. Ты это вполне в силах.

– Не пойдет она к тебе в работницы, – сказала Надя. – Я с ней уже говорила.

– Мало ли что ты говорила, теперь я с ней поговорю, – сказала Надина мама и, шаркая бурками, пошла на кухню.

– Знаешь что, – сказала Надя, обращаясь к Тане. – Переезжай лучше ко мне, от греха подальше. А то я уж чувствую: и с тетей Полей скандал пойдет, и папочка, – она кивнула на озабоченно передвигавшего вещи хромоногого великана, – доверия не внушает. Он мне по дороге в машине уже локоток жал…

– Ну, зачем это вы! – испуганно повернулся он к Наде, бросив возню с чемоданами.

– Что, мамочки боитесь? – спросила Надя. – А зачем локоток жали?

И так, словно его не было в комнате, не убавив голоса, сказала Тане:

– Боюсь, будет приставать к тебе. По морде вижу.

– А я, кажется, сегодня к ночи уеду, – сказала Таня. – Мне обещали место достать.

– Смотри, как знаешь, – сказала Надя. – Ладно, поехала. Водки к пельменям привезу, если они состоятся.

– А в госпиталь, может, все же съездите, как вас мать просила? – напомнил «папочка».

– И не подумаю! И вообще на мои заботы не рассчитывайте. Я баба не злая, но с характером.

Она помахала Тане рукой и вышла, а Таня стала с тревогой ждать, что теперь произойдет между Надиной мамой и тетей Полей. Только сегодня утром, перед сном, тетя Поля снова божилась, что палец о палец не ударит для прежней хозяйки.

К ее изумлению, несмотря на свою утреннюю божбу, тетя Поля вышла в переднюю в обнимку с Надиной мамой. У обеих старух – потому что Надина мама в представлении Тани была хоть и крашеная, но тоже старуха – были заплаканные лица.

– А это мой Валерий, – сказала Надина мама, всхлипывая и подводя тетю Полю к мужу. – Прошу любить и жаловать. Знаю я, как ты любила Алексея Викторовича… Ну, да ведь жизнь…

Надина мама развела руками, снова всхлипнула и так и не договорила.

Договорила за нее тетя Поля:

– Царствие ему небесное! – и тоже всхлипнула и деловито, дощечкой протянула руку новому мужу Надиной мамы.

– Анна Георгиевна столько мне про вас говорила, столько говорила!.. – сказал он, придерживая руку старухи.

– Да уж мы на тебя там, как на каменную стену, надеялись, – подхватила Надина мама. – Спасибо тебе, что квартиру сохранила, земной поклон тебе за это. А скольких трудов тебе это стоило, разве я не понимаю!

Она снова всхлипнула, и тетя Поля тоже еще раз всхлипнула и сказала:

– Все как есть сохранила. Извиняйте только, что жиличку к себе на время пустила, погостить пригласила без извещения вас.

– Ну, что ты, Поля, – сказала Надина мама, – как тебе не стыдно говорить такое. – И повернулась к Тане: – А мы с вами еще как следует и не познакомились. Приятно на вас смотреть: такая молодая – и с орденом! Мне уже дочь по дороге о вас рассказывала. Жаль, что вы скоро уезжаете.

– Может быть, даже сегодня, – сказала Таня.

– Но пельмешек наших на прощание все же покушаете. Тетя Поля налепит.

Тетя Поля, которая тем временем уже заботливо вытирала тряпкой чемоданы, обернулась, не прерывая начатого дела.

– Уйду я на дежурство… разве что завтра, как с дежурства вернусь…

– А ты не ходи на дежурство, – ласково сказала Надина мама.

– Как же так не ходить-то?

– А ты заболей.

– Как же так заболеть? Я сроду не болела.

– А это уж моя забота, – сказала Надина мама. – На первые дни диагноз тебе поставлю, что воспаление надкостницы, и больничный лист выпишем. А потом Надежда там у вас в госпитале договорится, чтоб тебя отпустили по состоянию здоровья.

Тетя Поля несколько секунд молчала, потом разогнулась, бросила тряпку на чемоданы и сказала голосом, ничем не напоминавшим о ее недавних слезах и всхлипываниях:

– Бессовестная ты, Анна Георгиевна! Как была бессовестная, так ты и есть бессовестная! Ни война, ни мука смертная совести тебе не прибавили!

Лицо и шея Надиной мамы пошли багровыми пятнами, и в доме начался скандал, не затихавший до самого ухода тети Поли на дежурство.

Таня ушла из дому вместе с тетей Полей, на два часа раньше, чем надо было идти к Артемьеву. Пошла проводить старуху, потому что оставаться одной там, с этими людьми, не хотелось. Всю дорогу никак не могшая остыть тетя Поля снова и снова возвращалась к спору со своей бывшей хозяйкой.

– Буду я еще ходить за ей, с ее хромым бугаем! Она его себе для своих удовольствиев взяла, а я ходи за ним! Он мне не нужный, он ей нужный.

- 36 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться