Достоевский Ф. М. -- Письма (1857)

- 51 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

В ожидании же сижу совершенно без гроша и, что всего хуже, должен в отеле. А это уж хуже всего.

И потому, добрый друг мой, решаюсь обратиться к Вам. Спасите меня и выведите из беды: пришлите мне на самый короткий срок 100 талеров. Этим я здесь расплачусь и тотчас же уеду в Париж, где у меня дело и где я отыщу одного человека (который наверно там) и который тотчас же мне поможет. Тогда немедленно Вам отдам.

Пишу Вам наугад, в предположении, что Вы в Копенгагене. Но в случае, если Вы еще в России и Вам перешлют это письмо и получите его не позже как через две недели, то есть не позже 19-го сентября здешнего стиля (по-нашему 7-го), то всё равно пришлите мне сюда эти 100 талеров, если можете, в Висбаден. Если же позже получите, то и не присылайте. Я потому так пишу, что невольно должен рассчитывать на худое. Милюков наверно мне все устроит, но, во-первых, он одна моя надежда в России, а, во-2-х), он может не быть в Петербурге, потому что при расставании нашем говорил мне, что думает это лето съездить прогуляться в Нижний. В таком случае я могу еще долго быть без денег и поездка моя в Париж, которая для меня слишком важна, может не состояться. А там я и деньги тоже могу достать. Кроме того, здесь я слишком задолжаю, а это чрезвычайно тяжело. И потому, если можете, ради бога, пришлите.

Потому так обратился к Вам, что помню Вас прежнего и что в нашей жизни было много моментов, так нас соединивших, что мы, хотя бы и были разъединены жизнию, не можем оставаться более друг другу чужды. Вот почему и решился смело признаться Вам в этом глупом и малодушном моем поступке. Пусть это между нами. Насчет же денег думаю, что если у Вас есть в эту минуту, то Вы не оставите без помощи утопающего.

Если будет у меня какая возможность, заеду непременно в Копенгаген.

Обнимаю вас.

Ваш искренний Федор Достоевский.

Адресс мой:

Allemagne, Nassau, Wiesbaden, poste restante, а m-r Theodore Dostoiewsky.

(1) далее было: опять

265. А. Е. ВРАНГЕЛЮ

10 (22) сентября 1865. Висбаден

Wiesbaden. 22/10 65.

Любезнейший и многоуважаемый Александр Егорович,

Я писал Вам уже два письма, на которые я не получил ответа. Так и положил, что Вы, верно, в России и не сделали распоряжения, чтоб письма высылались к Вам в Россию. Здесь есть, при русской церкви, священник Янышев. Я с ним познакомился и, разговаривая с ним, узнал, что он был в Копенгагене и Вас знает. Он сообщил мне, что Вы намеревались ехать в Россию с тем, чтоб к сентябрю воротиться в Копенгаген. Имея таким образом хотя некоторую надежду, что это письмо найдет Вас уже в Копенгагене, решился я написать Вам еще, в третий раз. Авось хоть это письмо дойдет до Вас.

Надобно Вам сказать, что во втором письме моем я просил у Вас помощи. Я весь истратился, задолжал в отеле, кредит мой здесь исчез, и я в самом тягостном положении. То же самое продолжается и до сих пор, с тою только разницею, что вдвое хуже. Между тем надо ехать в Россию, там неотлагаемые дела, а мне ни расплатиться, ни подняться не на что, и я в совершенном отчаянии. Еще немного, и я сделаюсь серьезно болен. Что мне делать - не могу понять!

Надеялся я на мою повесть, которую пишу день и ночь. Но вместо 3-х листов она растянулась в 6, и работа до сих пор не окончена. Правда, мне же больше денег придется, но во всяком случае раньше месяца я их не получу из России. А до тех пор? Здесь уже грозят полицией. Что же мне делать?

Я писал Вам и просил, чтоб Вы выслали мне 100 талеров. Эти деньги теперь уже не помогут мне радикально, но, по крайней мере, сильно облегчат меня и спасут от сраму. И потому, если можете мне помочь, если Вы тот же прежний, добрый друг мой, то не откажите мне в этих 100 талерах. Повесть моя стоит по теперешним нашим ценам - minimum 1000 р. сереб<ром>, и через месяц я наверно Вам отдам.

Я до того в тоске, до того измучен заботой, что не в состоянии ничего Вам написать более. Простите, добрый друг, что Вас беспокою. Есть - так помогите.

Адресс мой:

Wiesbaden, poste restante, а m-r Theodore Dostoiewsky.

Этот адресс на целый месяц.

Крепко жму Вам руку.

Ваш Федор Достоевский.

266. M. H. КАТКОВУ

10 (22) - 15 (27) сентября 1865. Висбаден Черновое

М<илостивый> г<осударь> М<ихаил> Н<икифорович>.

Могу ли я надеяться поместить в Вашем журнале "Р<усский> в<естник>" мою повесть?

Я пишу ее здесь, в Висбадене, уже 2 месяца и теперь оканчиваю. В ней будет от пяти до шести печатных листов. Работы остается еще недели на две, даже, может быть, и более. Во всяком случае, могу сказать наверно, что через месяц и никак не позже (1) она могла бы быть доставлена в редакцию "Р<усского> в<естни>ка".

Идея повести, сколько я могу предпола<гать>, не могла бы ни в чем (2) противоречить (3) Вашему журналу; даже напротив. Это - психологический отчет одного преступления.

Действие современное, в нынешнем году. Молодой человек, исключенный из студентов университета, мещанин по происхождению, и живущий в крайней бедности, по легкомыслию, по шатости в понятиях поддавшись некоторым странным "недоконченным" идеям, которые носятся в воздухе, решился разом выйти из скверного своего положения. Он решился убить одну старуху, титулярную советницу, дающую деньги на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла и заедает чужой век, мучая у себя в работницах свою младшую сестру. "Она никуда не годна", "для чего она живет?", "Полезна ли она хоть кому-нибудь?" и т. д. Эти вопросы сбивают с толку молодого человека. Он решает убить ее, обобрать; с тем, чтоб сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, (4) от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства - притязаний, грозящих ей гибелью, докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твердым, неуклонным в исполнении "гуманного долга к человечеству", чем, уже конечно, "загладится преступление", (5) если только может назваться преступлением этот поступок над старухой глухой, глупой, злой и больной, которая сама не знает, для чего живет на свете, и которая через месяц, может, сама собой померла бы.

Несмотря на то, что подобные преступления ужасни трудно совершаются то есть почти всегда до грубости выставляют наружу концы, улики и проч. и страшно много оставляют на долю случая, который всегда почти выдает винов<ных>, ему - совершенно случайным образом удается совершить свое предприятие и скоро и удачно.

Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы. Никаких на них (6) подозрений нет и не может быть. Тут-то и развертывается (7) весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Бoжия правда, земной закон берет свое, и он - кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое, убежд<ение?> внутреннее даже без сопр<отивления?>. Преступн<ик> (8) сам решает принять муки, чтоб искупить свое дело. Впрочем, трудно мне разъяснить вполне мою мысль. Я хочу придать (9) теперь худож<ественную> форму, в которой она сложил<ась>. О форме <не закончено>

В повести моей есть, кроме того, (10) намек на ту (11) мысль, что (12) налагаемое (13) юридическ<ое> наказание за преступление гораздо меньше устрашает преступника, чем думают законодатели, отчасти и потому, что он и сам его нравственно требует.

Это видел я даже на самых неразвитых людях, на самой грубой случайности. Выразить мне это хотелось именно на развитом, на нового поколения человеке, чтоб была ярче и осязательнее видна мысль. Несколько случаев, бывших в самое последнее время, убедили, (14) что сюжет мой вовсе не эксцентричен. Именно, что убийца развитой и даже хорош<их> накл<онностей> м<олодой> человек. Мне рассказывали прошлого года в Москве (верно) об одном студенте, выключенном из университета после московск<ой> студент<ской> истории - что он решился разбить почту и убить почтальона. Есть еще много следов в наших газетах о необыкновенной шатости понятий, подвигающих на ужасные дела. (Тот семинарист, который убил девушку по уговору с ней в сарае и (15) которого взяли через час за завтрак<ом>, и проч.) Одним словом, я убежден, что сюжет мой отчасти оправдывает современность.

Само собою разумеется, что я пропустил в этом теперешнем изложении идеи (16) моей повести - весь сюжет. За занимательность ручаюсь, о художественном исполнении - не беру на себя судить. (17) Мне слишком много случалось писать очень, очень дурных вещей, торопясь, к сроку и проч. Впрочем, эту же (18) вещь я писал неторопливо и с жаром. Постараюсь, хотя бы для себя только, кончить ее как можно лучше.

Лет шесть тому назад (19) я присылал в "Р<усский> в<естник>" одну мою повесть, за которую получил от Вас деньги вперед. Но вышло недоразумение, дело не состоялось, и я взял назад мою повесть, заплатил деньги. (20) Может быть, я был отчасти виноват, может быть, был - отчасти (21) и прав. Всего вернее, что и то и другое было. Теперь же скорее готов обвинить себя в капризе и в заносчивости. Я забыл подробности этого дела. (22) Могу ли я надеяться, что и Вы, многоува<жаемый> Мих<аил> Ник<ифорович>, не захотите их теперь припоминать?

В продолжение последних лет мне случалось получать плату с листа (23) от 250 руб. (За "Мертвый дом", которого начало печаталось в бывшей газете "Русск<ий> мир") до 125 р., предложенных мне еще недавно в одном издании. Отдаюсь совершенно в назначении мне платы на Ваше усмотрение по прочтении повести. Я слышал, что так делают многие из литераторов, имеющих с Вами сношения. Но во всяком случае я бы желал получить с листа не меньше minimum'a платы, который мне предлагали (24) до сих пор, то есть 125 руб. Но, повторяю, полагаюсь во всем на Вас и твердо уверен, (25) что для меня это будет выгоднее.

Извините, что перейду к делам, касающи<мся> меня лично. Теперешние обстоятельства мои очень нехороши. Я выехал в начале июля за границу (26) совершенно больной, для лечения, и почти без денег. Я надеялся вскорости кончить одну работу, но увлекся другой работой (тем, что теперь пишу), о чем и не жалею. Тем не менее я принужден теперь попросить у Вас триста рублей (27) - разумеется, в таком случае, если Вы захотите взять мою работу. Прошу вас, (28) многоуважаемый Михаил Никифор<ович>, не считать эту просьбу о 300-х рублях чем-нибудь принадлежащим к условиям, которые бы я предложил за мою повесть. Совсем нет. Это просто просьба к Вам помочь мне в эту весьма трудную для меня минуту, - разумеется - опять повторяю просьба, могущая иметь место только в том случае, если Вы изъявите согласие (29) принять мою работу.

Адресс мой здесь (30)

Во всяком (31) случае убедительнейше прошу Вас не оставлять (32) меня долго без известия из редакции журнала. (33) Для меня, в моем стесненном положении, всякая минута дорога. (34) Хотя я и сам через месяц надеюсь возвратиться в Россию, но полагаю возможным через три недели выслать Вам мою работу в окончательном виде.

- 51 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться