Достоевский Ф. М. -- Бесы

- 123 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

«Кн<язь> и Ш<атов>.

Князь: “Всё это только слова — надо делать”.

Ш<атов>: “Что же делать?”

Кн<язь>: “Каяться, себя созидать, Царство Христово созидать. Мы веру из политики принимаем. Славянофилы и образа — надо православной дисциплиной и смирением. Несть раб, все свободны. Земли свободы, христианство, исходил, благословляя, папа-антихрист. Не в промышленности, а в нравственном перерождении сила — нужно иметь полную силу, чтоб высказать всю идею.

Мы, русские, несём миру возобновление их утраченного идеала. Зверь с раненой головой, 1000 лет. Представьте себе, что все христы; будут ли бедные? Я знал Герцена — это водевиль”.

Ш<атов>: “Надо в монахи идти, коли так?”

Кн<язь>: “Зачем? Провозглашайте Христа в Русской земле и провозглашайте собою. Нужны великие подвиги. Надо сделать подвиг. Нужно быть великим, чтобы пойти против здравого смысла”.

Ш<атов>: “Они говорят: в науке сила”.

Кн<язь>: “Наука нравственного удовлетворения не даёт; на главные вопросы не отвечает”.

Князь: “Нужен подвиг. Пусть же русская сила и покажет, что может сделать его. Подвигом мир победите”.

Шатов странно задумался:

— Знаете, всё это одни фантазии, — сказал он, — тоже книги или… или религиозное помешательство. Привлеките-ка всех к подвигу.

Кн<язь>: “Зачем всех. Поверите ли, как может быть силён один человек. Явись один, и все пойдут. Нужно самообвинение и подвиги, идея эта нужна, иначе не найдём православия и ничего не будет”.

— Сила в нравственной идее.

— Нравственная идея в Христе.

— На Западе Христос исказился и истощился. Царство антихриста. У нас православие.

— Значит, мы носители ясного понимания Христа и новой идеи для воскресения мира.

— Веруете ли в вечное пребывание Христа в мире?

— А чтоб заявить православие, нужен подвиг.

— Но ведь нужны и заводы, и промышленность?

— Зачем же всё это останавливать? Пусть идёт своим чередом. Когда же обновится земля подвигом, всё увидит и каким путём ему идти.

ГЛАВНОЕ: Главная мысль, которою болен Князь и с которою он носится, есть та:

У нас православие; наш народ велик и прекрасен потому, что он верует, и потому, что у него есть православие. Мы, русские, сильны и сильнее всех потому, что у нас есть необъятная масса народа, православно верующего. Если бы пошатнулась в народе вера в православие, то он тотчас же бы начал разлагаться, и как уже и начали разлагаться на Западе народы (естественно, у нас же высшее сословие наносно, от них же заимствовано, стало быть, трава в огне и ничего не значит), где вера (католичество, лютеранство, ереси, искажение христианства) утрачена и должна быть утрачена. Теперь вопрос: кто же может веровать? Верует ли кто-нибудь (из всеславян, даже и славянофилов), и, наконец, даже вопрос: возможно ли веровать? А если нельзя, то чего же кричать о силе православного народа. Это, стало быть, только вопрос времени. Там раньше началось разложение, атеизм, у нас позже, но начнётся непременно с водворением атеизма. А если это даже неминуемо, то надо даже желать, чтоб чем скорей, тем лучше.

(Князь вдруг замечает, что он сходится с Нечаевым, что всё сжечь всего лучше.)

Выходит, стало быть:

1) Что деловые люди, считающие эти вопросы пустыми и возможным жить без них, суть чернь и букашки, трава в огне.

2) Что дело в настоятельном вопросе: можно ли веровать, быв цивилизованным, т. е. европейцем? — т. е. веровать безусловно в божественность Сына Божия Иисуса Христа? (ибо вся вера только в том и состоит).

NB) На этот вопрос цивилизация отвечает фактами, что нет, нельзя, (Ренан), и тем, что общество не удержало чистого понимания Христа (католичество — антихрист, блудница, а лютеранство — молоканство).

3) Если так, то можно ли существовать обществу без веры (наукой, например — Герцен). Нравственные основания даются откровением. Уничтожьте в вере одно что-нибудь — и нравственное основание христианства рухнет всё, ибо всё связано.

Итак, возможна ли другая научная нравственность?

Если невозможна, то, стало быть, нравственность хранится только у р<усского> народа, ибо у него православие.

Но если православие невозможно для просвещённого (а через 100 лет половина России просветится), то, стало быть, всё это фокус-покус, и вся сила России временная. Ибо чтоб была вечная, нужна полная вера во всё. Но возможно ли веровать?

Итак, прежде всего надо предрешить, чтоб успокоиться, вопрос о том: возможно ли серьёзно и вправду веровать?

В этом всё, весь узел жизни для русского народа и всё его назначение и бытие впереди.

Если же невозможно, то хотя и не требуется сейчас, но вовсе не так неизвинительно, если кто потребует, что лучше всего всё сжечь. Оба требования совершенно одинаково человеколюбивы (медленное страдание и смерть и скорое страдание и смерть. Скорое, конечно, даже человеколюбивее).

Итак, вот загадка?

NB) Можете, конечно, возражать против правильности логического вывода и предыдущих положений, спорить, не соглашаться, утверждать, например, с учёной правой стороной, что христианство не падёт в виде лютеранства, т. е. когда Христа будут считать только простым человеком, благотворным философом (ибо исход лютеранства этот), или с левой стороной, которая утверждает, что христианство вовсе не необходимость человечества и не источник живой жизни (горяченькие кричат, что даже ей вредит), что наука, например, может дать живую жизнь человечеству и самый законченный нравственный идеал. Все эти споры возможны, и мир полон ими и долго ещё будет полон. Но ведь мы с вами, Шатов, знаем, что всё это вздор, что Христос-человек не есть Спаситель и Источник жизни, а одна наука никогда не восполнит всего человеческого идеала, и что спокойствие для человека, источник жизни и спасение от отчаяния всех людей, и условие, sine qua non[319], и залог для бытия всего мира и заключаются в трёх словах: Слово плоть бысть, и вера в эти слова — и в этом сейчас сговорились. Рано ли, поздно ли все согласятся с этим, а стало быть, весь вопрос опять-таки в том: можно ли веровать во всё то, во что православие велит веровать? Если же нет, то гораздо лучше, гуманнее всё сжечь и примкнуть к Нечаеву.

— Я, кажется, верую, — говорит Шатов.

— Стало быть нет, — отвечает Князь. <…>

— Или, наконец, уверение многих, что христианство совместимо с наукой и цивилизацией, что оно многими употребляется для послеобеденного спокойствия и удобства пищеварения, которые верят, что если не веровать в воскресение Лазаря или immacul?e conception[320], то всё равно можно остаться христианином. Но ведь мы знаем с вами, Шатов, что всё это вздор, и одно из другого выходит — и нельзя остаться христианином, не веруя в immacul?e conception. <…>

— Нечаев потому и спокоен, — говорит Князь, — что верует, что христианство не только не необходимо для живой жизни человечества, но и положительно вредно и что если его искоренить, то человечество тотчас оживёт к новой настоящей жизни. В этом их страшная сила. Западу не справиться с ними, увидите: всё погибнет перед ними.

— И что же будет?

— Мёртвая машина, которая конечно, неосуществима, но… может быть и осуществима, потому что в несколько столетий можно до того замертвить мир, что он с отчаяния и в самом деле захочет быть мёртвым. «Падите горы на нас и подавите нас». И будет. Если средства науки, например, окажутся недостаточными для пропитания и жить будет тесно, то младенцев будут бросать в нужник или есть. Я не удивлюсь, если будет и то и другое, так должно быть, особенно если так скажет наука. («Не слышно гласа жениха и невесты».)

— Разверните это, — говорит Шатов.

Если пищи будет мало и никакой наукой не достанешь ни пищи, ни топлива, а человечество увеличится, тогда надо остановить размножение. Наука говорит: ты не виноват, что так природа устроила, и прежде всего чувство самосохранения на первом плане, стало быть, сжигать младенцев. Вот нравственность науки. Мальтус вовсе не так несправедлив, ибо слишком мало времени было для опыта. Посмотрите-ка, что будет дальше и вынесет ли Европа такое население без пищи и топлива? И поможет ли наука вовремя, если б даже и могла помочь? Сожжение младенцев обратится в привычку, ибо все нравственные начала в человеке, оставленном на одни свои силы, условны. Дикарь Северной Америки сдирает волосы врага, мы же покамест считаем это отвратительным (хотя, может быть, делаем бездну мерзостей не лучше того и не замечаем, а за добродетели считаем). Теперь посмотрите: если вы верите, что христианство есть необходимость и подарок, милость Божия человечеству, которого бы человек один не достиг; если вы верите, что человек с колыбели своей был под непосредственным сообщением с Богом сначала откровением, потом чудом явления Христова; если вы верите, наконец, что человек сам собою, своими силами погиб бы один и что, стало быть, надо веровать, что Бог непосредственно имеет с человеком сношение, — то тогда, предавшись христианству, вы никогда не примиритесь с чувством сжигания младенцев. Вот вам, стало быть, совсем другая нравственность. Значит, христианство одно только заключает в себе живую воду и может привести человека на живые источники вод и спасти его от разложения. Без христианства же человечество разложится и сгниёт.

Христианство учит обратно: т. е. оно даёт свою нравственность и велит верить, что это нравственность нормальная, единая, что нравственностей условных нет, и дана Богом в виде милости. Что, наконец, человек не в силах спасти себя, а спасён откровением и потом Христом, т. е. непосредственным вмешательством Бога в жизнь человеческую — иначе: оба раза чудом.

Значит, можно веровать и в то и в другое. Вопрос, стало быть, в том, что вернее и где живые источники вод. По-моему, одна наука, доходя до равнодушия к младенцам, омертвит и одичит человечество, а потому лучше жечь, чем умирать. С другой стороны, я твёрдо верую, что христианство спасло бы человечество.

Ш<атов>: “Как-как?”

Князь: “Заключает в себе все условия спасения, раб и свободь. Если б представить, что все христы, то мог ли быть пауперизм? В христианстве даже и недостаток пищи и топлива был бы спасён (можно не умерщвлять младенцев, но самому вымирать для брата моего). Это предсказано в христианстве: именно millenium[321], где не будет жён и мужей (millenium, не будет жён и мужей)”.

Ш<атов>: “А коли так, в чём же вопрос?”

Князь: “Всё в том же: возможно ли веровать цивилизованному человеку? Только по легкомыслию человек не ставит этот вопрос на первый план. Впрочем, многие об этом заботятся, и пишут, и говорят. Мы по легкомыслию и по досаде заботимся о насущном и думаем, что это всё, что и надо. Другие же устраивают себе разные пищеварительные философии в том смысле, что христианство совместимо даже с бесконечным ходом цивилизации, не только с нынешним. Но ведь мы с вами знаем, что всё это вздор и что есть только две инициативы: или вера, или жечь. Нечаев взял последнее, — и силён и спокоен. Я только приглядываюсь к нему и хочу разыскать, что в его силе от убеждения, а что просто от натуры?”

- 123 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться