Достоевский Ф. М. -- Бесы

- 59 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Одним словом, было видно человека прямого, но неловкого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней, может быть, щекотливости, главное, человека недалёкого, как тотчас же с чрезвычайною тонкостью оценил фон-Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.

— За кого же вы просите и что? же это всё означает? — сановито осведомился он, стараясь скрыть своё любопытство.

— Это… это… чёрт… Я не виноват ведь, что в вас верю? Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека, и, главное, толкового… способного, то есть, понять… чёрт…

Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.

— Вы, наконец, поймите, — продолжал он, — поймите, что, называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?

— Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?

— То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, чёрт… ну, чёрт… эта «светлая личность», этот «студент» — это Шатов… вот вам и всё!

— Шатов? То есть как это Шатов?

— Шатов — это «студент», вот про которого здесь упоминается. Он здесь живёт; бывший крепостной человек, ну, вот пощёчину дал.

— Знаю, знаю! — прищурился Лембке, — но, позвольте, в чём же собственно он обвиняется и о чём вы-то, главнейше, ходатайствуете?

— Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому ещё знал, ведь я ему другом, может быть, был, — выходил из себя Пётр Степанович. — Ну, да я вам не обязан отчётами в прежней жизни, — махнул он рукой, — всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберётся, а главное — я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймёте и сами покажете дело в настоящем виде, а не как Бог знает что?, как глупую мечту сумасбродного человека… от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как чёрт знает там какой небывалый государственный заговор!..

Он почти задыхался.

— Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, — почти величаво заключил Лембке; — позвольте, однако же, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-ской губернии и… и, наконец, главнейшее, где взял?

— Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-всё пять человек, ну, десять, почему я знаю?

— Вы не знаете?

— Да почему мне знать, чёрт возьми?

— Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?

— Эх! — махнул рукой Пётр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя; — ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнёшенько ничего, чёрт возьми, понимаете, что? значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да ещё кто-нибудь, да ещё кто-нибудь здесь… ну, и может Шатов, ну, и ещё кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер{81}… но я за Шатова пришёл просить, его спасти надо, потому что это стихотворение — его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что? я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.

— Если стихи — его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?

Пётр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.

— Вот данные! — крикнул он, бросив её на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая, в двух словах:

«“Светлую Личность” отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей.

Ив. Шатов».

Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.

— То есть это вот что?, — рванулся Пётр Степанович, — значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь — и потому просит напечатать за границей… Кажется, ясно?

— Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это ещё неясно? — с хитрейшею иронией заметил Лембке.

— Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу… Не знали, что ли? Ведь что? досадно, что вы, может быть, пред мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что? же вы меня истязуете, если так?

Он судорожно утёр платком пот со лба.

— Мне, может, и известно нечто… — ловко уклонился Лембке; — но кто же этот Кириллов?

— Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту{82}; я ещё в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.

— Там, откуда управляют здешним движением?

— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя только скука возьмёт. И каким это здешним движением? Прокламациями, что? ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмёт.

Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: «Соловья баснями не накормишь».

— Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и… и… что писана она действительно господином Шатовым?

— Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.

— Вы, стало быть, сами…

— Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что? мне там показывали. А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда ещё тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекомендацию, ну, чёрт… а Шатов и распространяет в молодёжи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнение.

— Те-те-те, — догадался, наконец, совсем Лембке, — то-то я думаю: прокламация — это понятно, а стихи зачем?

— Да как уж вам не понять. И чёрт знает для чего я вам разболтал! Слушайте, мне Шатова отдайте, а там чёрт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился… но обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять — в десять. Я сам за ними слежу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я ещё только разглядываю… впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-ской губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и всё, и уж поверьте, что всё; даже удивились, что тут и всё. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счётах; шесть дней и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата — не шевелите их ещё шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше — гнездо разлетится. Но дайте Шатова. Я за Шатова… А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу… Да он наверно сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он всё сам откроет, но надо шесть дней… А главное, главное — ни полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?

— Как? — вытаращил глаза Лембке, — да разве вы Юлии Михайловне ничего не… открывали?

— Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю её дружбу, и высоко уважаю… ну и там всё это… но я не промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена, или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы всё-таки мужчина, человек серьёзный, с старинною твёрдою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен ещё с петербургских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила… Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.

— Да, в ней есть несколько этой фуги, — не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого ещё мало и что надо ещё поддать пару, чтобы польстить и совсем уже покорить «Лембку».

— Именно фуги, — поддакнул он, — пусть она женщина может быть гениальная, литературная, но — воробьёв она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаёте же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.

— Я слышал… — не решался высказать мысль свою Лембке, — я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили… в роде раскаяния?

— Ну там что? бы ни было.

— Да и я, разумеется, не желаю входить… но мне всё казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и, наконец, о правительстве…

— Мало ли что? я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чём дело. А то что? в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.

— Я не про то собственно соглашался и говорил, что рано.

— Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! — весело заметил вдруг Пётр Степанович. — Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моём стиле и говорил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер надо было распознать.

— Для чего бы вам мой характер?

— Ну почём я знаю для чего (он опять рассмеялся). — Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого ещё не дошло и наверно не дойдёт, понимаете? Может быть, и понимаете? Я хоть и дал где следует объяснения, возвратясь из-за границы, и право не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений… но мне никто ещё там не заказывал вашего характера и никаких подобных заказов оттуда я ещё не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов, али там из-за выгоды, то уж, конечно, вышел бы с моей стороны не расчёт, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне. Я единственно за Шатова, — с благородством прибавил Пётр Степанович, — за одного Шатова, по прежней дружбе… ну, а там, пожалуй, когда возьмёте перо, чтобы туда отписать, ну похвалите меня, если хотите… противоречить не стану, хе-хе! Adieu, однако же засиделся, и не надо бы столько болтать! — прибавил он не без приятности и встал с дивана.

- 59 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться