Гончаров И. А. -- Фрегат «Паллада»

- 125 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Он просиял радостью, а я огорчился тем, что надо сидеть и терять время. "Нечего делать, готовь бифстекс, ставь самовар", – сказал я Тимофею. "А из чего? – мрачно отвечал он, – провизия с вьюками ушли вперед". Я еще больше опечалился и продолжал сидеть в отпряженной телеге с поникшей головой. "Чай готовить?" – спросил меня Тимофей. "Нет", – мрачно отвечал я. Якуты с любопытством посматривали на меня. Вдруг ко мне подходит хозяйский сын, мальчик лет пятнадцати, говорящий по-русски. "Барин", – сказал он робко. "Ну!" – угрюмо отозвался я. "У нас есть утка, сегодня застрелена, не будешь ли ужинать?" – "Утка?" – "Да, и рябчик есть". Мне не верилось. "Где? покажи". Он побежал в юрту и принес и рябчика и утку. "Еще сегодня они оба в лесу гуляли". – "Рябчик и утка, и ты молчал! Тимофей! смотри: рябчик и утка…" – "Знаю, знаю, – говорил Тимофей, – я уж и сковороду чищу". Через час я ужинал отлично. Якут принес мне еще две пары рябчиков и тетерева на завтра.

9 сентября.

"Однако есть лошади?" – спросил я на Ыргалахской станции… "Коней нету", – был ответ. "А если я опоздаю, да в городе спросят" и т. д. – "Коней нет", – повторил русский якут.

Дорога была прекрасная, то есть грязная, следовательно для лошадей очень нехорошая, но седоку мягко. Везде луга и сено, а хлеба нет; из города привозят. Видел якутку, одну, наконец, хорошенькую и, конечно, кокетку.

Заметив, что на нее смотрят, она то спрячется за копну сена, которое собирала, то за морду вола, и так лукаво выглядывает из-за рогов…

Сосны великолепные, по ним и около их по земле стелется мох, который едят олени и курят якуты в прибавок к махорке. "Хорошо, славно! – сказал мне один якут, подавая свою трубку, – покури". Я бы охотно уклонился от этой любезности, но неучтиво. Я покурил: странный, но не неприятный вкус, наркотического ничего нет.

Еще я попробовал вчера где-то кирпичного чаю: тоже наркотического мало; похоже на какую-то лекарственную траву. Когда я подскакал на двух тройках к Ыргалахской станции, с противоположной стороны подскакала другая тройка; я еще издали видел, как она неслась. Коренная мчалась нахально, подымая шею, пристяжные мотали головами, то опуская их к земле, то поднимая, как какие-нибудь отчаянные кутилы. Они сошлись с моими лошадьми и дружески обнюхались, а мы, то есть седоки, обменялись взглядами, потом поклонами. Это был заседатель. "Лошадей вот нет", – сейчас же пожаловался я. Он оборотился к старосте и сказал ему что-то по-якутски. Я так и ждал, что меня оба они спросят: "Parlez-vous jacouth?*" – и, кажется, покраснел бы, отвечая: "Non, messieurs**". * Вы говорите по-якутски? – фр. ** Нет, господа – фр.

Потом заседатель сказал, что лошади только что приехали и действительно

Нечего делать: заседатель – авторитет в подобных случаях, и я покорился его решению. Мы принялись за чай."У меня есть рябчики, и свежие", – сказал я. "А! – значительно сделал заседатель, – а у меня огурцы", – прибавил он. "А! – еще значительнее сделал я. – У меня есть говядина", – сказал я, больше затем, чтоб узнать, что есть еще у него. "У меня – белый хлеб". – "Это очень хорошо; у меня есть черный…" – "Прекрасно!" – заметил собеседник. "Да человек вчера просыпал в него лимонную кислоту: есть нельзя. Но зато у меня есть английские супы в презервах", – добавил я. "Очень хорошо, – сказал он, – а у меня вино…" – "Вино!" Тут я должен был сознаться, что против него я – пас.

Он ехал целым домиком и начал вынимать из так называемого и всем вам известного "погребца" чашку за чашкой, блюдечки, ножи, вилки, соль, маленькие хлебцы, огурцы, наконец, покинувший нас друг – вино. "А у меня есть, – окончательно прибавил я, – повар".

VIII

ИЗ ЯКУТСКА

Ураса. – Станционный смотритель. – Ночлег на берегу Лены. – Перевоз. – Якутск. – Сборы в дорогу. – Меховое платье. – Русские миссионеры. – Перевод Св. Писания на якутский язык. – Якуты, тунгусы, карагаули, чукчи. – Чиновники, купцы. – Проводы.

***

Было близко сумерек, когда я, с человеком и со всем багажом, по песку, между кустов тальника, подъехал на двух тройках, в телегах, к берестяной юрте, одиноко стоящей на правом берегу Лены.

У юрты встретил меня старик лет шестидесяти пяти в мундире станционного смотрителя со шпагой. Я думал, что он тут живет, но не понимал, отчего он встречает меня так торжественно, в шпаге, руку под козырек, и глаз с меня не сводит. "Вы смотритель?" – кланяясь, спросил я его. "Точно так, из дворян", – отвечал он. Я еще поклонился. Так вот отчего он при шпаге! Оставалось узнать, зачем он встречает меня с таким почетом: не принимает ли за кого-нибудь из своих начальников?

Это обстоятельство осталось, однако ж, без объяснения: может быть, он сделал это по привычке встречать проезжих, а может быть, и с целью щегольнуть дворянством и шпагой. Я узнал только, что он тут не живет, а остановился на ночлег и завтра едет дальше, к своей должности, на какую-то станцию.

"А вы куда изволите: однако в город?" – спросил он. "Да, в Якутск. Есть ли перевозчики и лодки?" – "Как не быть! Куда девается? Вот перевозчики!" – сказал он, указывая на толпу якутов, которые стояли поодаль. "А лодки?" – спросил я, обращаясь к ним. "Якуты не слышат по-русски", – перебил смотритель и спросил их по-якутски. Те зашевелились, некоторые пошли к берегу, и я за ними. У пристани стояли четыре лодки. От юрты до Якутска считается девять верст: пять водой и четыре берегом.

"Мне надо засветло поспеть на ту сторону", – сказал я. "Чего не поспеть, поспеете! – заметил смотритель и опять спросил перевозчиков по-якутски, во сколько времени они перевезут меня через реку. – Часа в три, говорят, перевезут". – "Что вы: да ведь через три часа ночь будет!" – возразил я. "Извольте видеть, доложу вам, – начал он, – сей год вода-то очень низка: оттого много островов и мелей; где прежде прямиком ехали, тут едут между островами". – "Где же река?" – спросил я, глядя на бесконечное, расстилавшееся перед глазами пространство песков, лугов и кустов. "А вот она и есть, – сказал смотритель, указывая на луга, пески и на проток, сажен в

"Лена, значит, шире к той стороне, к нагорной, как Волга", – заключил я про себя.

Смотритель опять стал разговаривать с якутами и успокоил меня, сказав, что они перевезут меньше, нежели в два часа, но что там берегом четыре версты ехать мне будет не на чем, надо посылать за лошадьми в город.

"А там есть какая-нибудь юрта, на том берегу, чтоб можно было переждать?" – спросил я. "Однако нет, – сказал он, – кусты есть… Да почто вам юрта?" – "Куда же чемоданы сложить, пока лошадей приведут?" – "А на берегу: что им доспеется? А не то так в лодке останутся: не азойно будет" (то есть: "Не тяжело"). Я задумался: провести ночь на пустом берегу вовсе не занимательно; посылать ночью в город за лошадьми взад и вперед восемь верст – когда будешь под кровлей? Я поверил свои сомнения старику.

"Там берегом дорога хорошая, ни грязи, ни ям нет, – сказал он, – славно пешком идти". – "Человек мой города не знает: он не найдет ни лошадей, ни гостиницы", – возразил я. "Однако гостиницы нет в Якутске", – перебил смотритель. "Как нет: где же я остановлюсь?" – спросил я, испуганный новым, неожиданным обстоятельством. "Извольте послать вашу подорожную в управу: сейчас квартиру отведут; обязаны". – "А tout malheur remede*", – заметил я почти про себя. "Чего изволите?" – "Нет, это я так, по-якутски обмолвился. Вот что, господин смотритель: я рассудил, что если я теперь поеду на ту сторону, мне все-таки раньше полночи в город не попасть. Надо будить всех. Не лучше ли мне ночевать здесь, в юрте?.." – "Оно, конечно, лучше, – отвечал он, – юрта хорошая, теплая; тут ничего не воруют; только блох дивно". * "Лекарство от всех бед" – фр.

Мне наскучил якутский язык, я обрадовался русскому, даже и этому, хотя не всё и по-русски понимал. Решено: я остался. Мы вошли в юрту, или, правильнее, урасу. Это просто большой шалаш, конической формы, из березовой коры, сшитый довольно плотно, так что ветер мало проходил насквозь. Кругом лавки, покрытые сеном, так же как и пол. Посредине открытый очаг, вверху отверстие для дыма. Кроме того, там были два столика, крытые красным сукном; на одном лежала таблица, с показанием станций и числа верст, и стояла чернильница с пером. Юрта походила на военную ставку, особенно когда смотритель повесил свою шпагу на гвоздь.

Я пригласил его пить чай. "У нас чаю и сахару нет, – вполголоса сказал мне мой человек, – всё вышло". – "Как, совсем нет?" – "Всего раза на два". – "Так и довольно, – сказал я, – нас двое". – "А завтра утром что станете кушать?" Но я знал, что он любил всюду находить препятствия. "Давно ли я видел у тебя много сахару и чаю?" – заметил я. "Кабы вы одни кушали, а то по станциям и якуты, и якутки, чтоб им…" – "Без комплиментов! давай что есть!"

"Скажите, пожалуйста, каков город Якутск?" – стал я спрашивать смотрителя.

О Якутске собственно я знал только, да и вы, вероятно, не больше знаете, что он главный город области этого имени, лежит под 62№ с‹еверной› широты, производит торг пушными товарами и что, как я узнал теперь, в нем нет… гостиницы. Я даже забыл, а может быть и не знал никогда, что в нем всего две тысячи семьсот жителей.

Я узнал от смотрителя, однако ж, немного: он добавил, что там есть один каменный дом, а прочие деревянные; что есть продажа вина; что господа всё хорошие и купечество знатное; что зимой живут в городе, а летом на заимках (дачах), под камнем, "то есть камня никакого нет, – сказал он, – это только так называется"; что проезжих бывает мало-мало; что если мне надо ехать дальше, то чтоб я спешил, а то по Лене осенью ехать нельзя, а берегом худо и т. п.

Потом он поверил мне, что он, по распоряжению начальства, переведен на дальнюю станцию вместо другого смотрителя, Татаринова, который поступил на его место; что это не согласно с его семейными обстоятельствами, и потому он просил убедительно Татаринова выйти в отставку, чтоб перепроситься на прежнюю станцию, но тот не согласился, и что, наконец, вот он просит меня ходатайствовать по этому делу у начальства.

Я всё обещал ему. "Плотников – моя фамилия", – добавил он. "Очень хорошо – Плотников", – записал я в книжечку, и мне живо представилась подобная же сцена из "Ревизора".

Потом смотритель рассказывал, что по дороге нигде нет ни волков, ни медведей, а есть только якуты; "еще ушканов (зайцев) дивно", да по Охотскому тракту у него живут, в своей собственной юрте, две больные, пожилые дочери, обе девушки, что, "однако, – прибавил он, – на Крестовскую станцию заходят и медведи – и такое чудо, – говорил смотритель, – ходят вместе со скотом и не давят его, а едят рыбу, которую достают из морды…" – "Из морды?" – спросил я. "Да, что ставят на рыбу, по-вашему мережи".

Смотритель говорил, не подозревая, что я предательски, тут же, при нем, записал его разговор.

Подали чай. Человек мой хитро сложил в пирамиду десятка полтора кусков сахару, чтоб не обнаружить нашей дорожной нищеты. Я придвинул сахар к смотрителю. Он взял самый маленький кусочек и на мое приглашение положить сахару в стакан отвечал, что никогда этого не делает, – сюрприз для моего человека, и для меня также: у меня наутро оставался в запасе стакан чаю. Смотритель выпил три стакана и крошечный оставшийся у него кусочек сахару положил опять на блюдечко, что человеком моим было принято как тонкий знак уменья жить.

- 125 -

← Предыдущая страница | Следующая страница → | К оглавлению ⇑

Вернуться